-- Непременно, да, я передам... -- краснея, говорил Левин.
XI.
"Какая удивительная, милая и жалкая женщина", -- думал он, выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.
-- Ну, что? Я говорил тебе, -- сказал ему Степан Аркадьич, видя, что Левин был совершенно побежден.
-- Да, -- задумчиво отвечал Левин, -- необыкновенная женщина!
Не то что умна, но сердечная удивительно.
Ужасно жалко ее!
-- Теперь, бог даст, скоро все устроится.
Ну то-то, вперед не суди, -- сказал Степан Аркадьич, отворяя дверцы кареты. -- Прощай, нам не по дороге.
Не переставая думать об Анне, о всех тех самых простых разговорах, которые были с нею, и вспоминая при этом все подробности выражения ее лица, все более и более входя в ее положение и чувствуя к ней жалосгь, Левин приехал домой.
Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма.
Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их.
Одно было от Соколова, приказчика.
Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять с половиной рублей, а денег больше взять неоткудова.
Другое письмо было от сестры.
Она упрекала его за то, что дело ее все еще не было сделано.
"Ну, продадим за пять с полтиной, коли не дают больше", -- тотчас же с необыкновенною легкостью решил Левин первый вопрос, прежде казавшийся ему столь трудным.
"Удивительно, как здесь все время занято", -- подумал он о втором письме.
Он чувствовал себя виноватым пред сестрой за то, что до сих пор не сделал того, о чем она просила его.
"Нынче опять не поехал в суд, но нынче уж точно было некогда".
И, решив, что он это непременно сделает завтра, пошел к жене.
Идя к ней, Левин воспоминанием быстро пробежал весь проведенный день.
Все события дня были разговоры: разговоры, которые он слушал и в которых участвовал.
Все разговоры были о таких предметах, которыми он, если бы был один и в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они были очень интересны.
И все разговоры были хорошие; только в двух местах было не совсем хорошо.
Одно то, что он сказал про щуку, другое -- что было что-то не то в нежной жалости, которую он испытывал к Анне.
Левин застал жену грустною и скучающею.
Обед трех сестер удался бы очень весело, но потом его ждали, ждали, всем стало скучно, сестры разъехались, и она осталась одна.
-- Ну, а ты что делал? -- спросила она, глядя ему в глаза, что-то особенно подозрительно блестевшие.
Но, чтобы не помешать ему все рассказать, она скрыла свое внимание и с одобрительной улыбкой слушала его рассказ о том, как он провел вечер.
-- Ну, я очень рад был, что встретил Вронского.
Мне очень легко и просто было с ним.
Понимаешь, теперь я постараюсь никогда не видаться с ним, но чтоб эта неловкость была кончена, -- сказал он и, вспомнив, что он, стараясь никогда не видаться, тотчас же поехал к Анне, он покраснел. -- Вот мы говорим, что народ пьет; не знаю, кто больше пьет, народ или наше сословие; народ хоть в праздник, но...
Но Кити неинтересно было рассуждение о том, как пьет народ.
Она видела, что он покраснел, и желала знать, почему.
-- Ну, потом где ж ты был?
-- Стива ужасно упрашивал меня поехать к Анне Аркадьевне.
И, сказав это, Левин покраснел еще больше, и сомнения его о том, хорошо ли, или дурно он сделал, поехав к Анне, были окончательно разрешены.
Он знал теперь, что этого не надо было делать.
Глаза Кити особенно раскрылись и блеснули при имени Анны, но, сделав усилие над собой, она скрыла свое волнение и обманула его.
-- А!-- только сказала она.
-- Ты, верно, не будешь сердиться, что я поехал.
Стива просил, и Долли желала этого, -- продолжал Левин.
-- О нет, -- сказала она, но в глазах ее он видел усилие над собой, не обещавшее ему ничего доброго.
-- Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, -- говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать.
-- Да, разумеется, она очень жалкая, -- сказала Кити, когда он кончил. -- От кого ты письмо получил?
Он сказал ей и, поверив ее спокойному тону, пошел раздеваться.
Вернувшись, он застал Кити на том же кресле.
Когда он подошел к ней, она взглянула на него и зарыдала.
-- Что? что? -- спрашивал он, уж зная вперед, что.