Он совсем было уж поехал. Но вернулся опять и теперь в проигрыше.
-- Так для чего же ты оставался? -- спросила она, вдруг подняв на него глаза.
Выражение ее лица было холодное и неприязненное. -- Ты сказал Стиве, что останешься, чтоб увезти Яшвина.
А ты оставил же его.
То же выражение холодной готовности к борьбе выразилось и на его лице.
-- Во-первых, я его ничего не просил передавать тебе, во-вторых, я никогда не говорю неправды.
А главное, я хотел остаться и остался, -- сказал он хмурясь. -- Анна, зачем, зачем? -- сказал он после минуты молчания, перегибаясь к ней, и открыл руку, надеясь, что она положит в нее свою.
Она была рада этому вызову к нежности.
Но какая-то странная сила зла не позволяла ей отдаться своему влечению, как будто условия борьбы не позволяли ей покориться.
-- Разумеется, ты хотел остаться и остался.
Ты делаешь все, что ты хочешь.
Но зачем ты говоришь мне это?
Для чего? -- говорила она, все более разгорячаясь. -- Разве кто-нибудь оспаривает твои права?
Но ты хочешь быть правым, и будь прав.
Рука его закрылась, он отклонился, и лицо его приняло еще более, чем прежде, упорное выражение.
-- Для тебя это дело упрямства, -- сказала она, пристально поглядев на него и вдруг найдя название этому раздражавшему ее выражению лица, -- именно упрямства.
Для тебя вопрос, останешься ли ты победителем со мной, а для меня... -- Опять ей стало жалко себя, и она чуть не заплакала. -- Если бы ты знал, в чем для меня дело!
Когда я чувствую, как теперь, что ты враждебно, именно враждебно относишься ко мне, если бы ты знал, что это для меня значит!
Если бы ты знал, как я близка к несчастию в эти минуты, как я боюсь, боюсь себя!-- И она отвернулась, скрывая рыдания.
-- Да о чем мы? -- сказал он, ужаснувшись пред выражением ее отчаянья и опять перегнувшись к ней и взяв ее руку и целуя ее. -- За что?
Разве я ищу развлечения вне дома?
Разве я не избегаю общества женщин?
-- Еще бы! -- сказала она.
-- Ну, скажи, что я должен делать, чтобы ты была покойна?
Я все готов сделать для того, чтобы ты была счастлива, -- говорил он, тронутый ее отчаянием, -- чего же я не сделаю, чтоб избавить тебя от горя какого-то, как теперь, Анна! -- сказал он.
-- Ничего, ничего. -- сказала она. -- Я сама не знаю: одинокая ли жизнь, нервы...
Ну, не будем говорить.
Что ж бега? ты мне не рассказал, -- спросила она, стараясь скрыть торжество победы, которая все-таки была на ее стороне.
Он спросил ужинать и стал рассказывать ей подробности бегов; но в тоне, во взглядах его, все более и более делавшихся холодными, она видела, что он не простил ей ее победу, что то чувство упрямства, с которым она боролась, опять устанавливалось в нем.
Он был к ней холоднее, чем прежде, как будто он раскаивался в том, что покорился.
И она, вспомнив те слова, которые дали ей победу, именно: "Я близка к ужасному несчастью и боюсь себя", -- поняла, что оружие это опасно и что его нельзя будет употребить другой раз.
А она чувствовала, что рядом с любовью, которая связывала их, установился между ними алой дух какой-то борьбы, которого она не могла изгнать ни из его, ни, еще менее, из своего сердца.
XIII.
Нет таких условий, к которым человек не мог бы привыкнуть, в особенности если он видит, что все окружающие его живут так же.
Левин не поверил бы три месяца тому назад, что мог бы заснуть спокойно в тех условиях, в которых он был нынче; чтобы, живя бесцельною, бестолковою жизнию, притом жизнию сверх средств, после пьянства (иначе он не мог назвать того, что было в клубе), нескладных дружеских отношений с человеком, в которого когда-то была влюблена жена, и еще более нескладной поездки к женщине, которую нельзя было иначе назвать, как потерянною, и после увлечения своего этою женщиной и огорчения жены, -- чтобы при этих условиях он мог заснуть покойно.
Но под влиянием усталости, бессонной ночи и выпитого вина он заснул крепко и спокойно.
В пять часов скрип отворенной двери разбудил его.
Он вскочил и оглянулся.
Кити не было на постели подле него.
Но за перегородкой был движу-- щийся свет, и он слышал ее шаги.
-- Что?.. что? -- проговорил он спросонья. -- Кити!
-- Ничего, -- сказала она, со свечой в руке выходя из-за перегородки. -- Мне нездоровилось, -- сказала она, улыбаясь особенно милою и значительною улыбкой.
-- Что? началось, началось? -- испуганно проговорил он. -- Надо послать, -- и он торопливо стал одеваться.
-- Нет, нет, -- сказала она, улыбаясь и удерживая его рукой. -- Наверное, ничего.
Мне нездоровилось только немного.
Но теперь прошло.
И она, подойдя к кровати, потушила свечу, легла и затихла.
Хотя ему и подозрительна была тишина ее как будто сдерживаемого дыханья и более всего выражение особенной нежности и возбужденности, с которою она, выходя из-за перегородки, сказала ему "ничего", ему так хотелось спать, что он сейчас же заснул.
Только уж потом он вспомнил тишину ее дыханья и понял все, что происходило в ее дорогой, милой душе в то время, как она, не шевелясь, в ожидании величайшего события в жизни женщины, лежала подле него.
В семь часов его разбудило прикосновение ее руки к плечу и тихий шепот.