Взгляд ее, и так светлый, еще более светлел, по мере того как он приближался к ней.
На ее лице была та самая перемена от земного к неземному, которая бывает на лице покойников; но там прощание, здесь встреча.
Опять волнение, подобное тому, какое он испытал в минуту родов, подступило ему к сердцу.
Она взяла его руку и спросила, спал ли он.
Он не мог отвечать и отворачивался, убедясь в своей слабости.
-- А я забылась, Костя! -- сказала она ему. -- И мне так хорошо теперь.
Она смотрела на него, но вдруг выражение ее изменилось.
-- Дайте мне его, -- сказала она, услыхав писк ребенка. -- Дайте, Лизавета Петровна, и он посмотрит.
-- Ну вот, пускай папа посмотрит, -- сказала Лизавета Петровна, поднимая и поднося что-то красное, странное и колеблющееся. -- Постойте, мы прежде уберемся, -- и Лизавета Петровна положила это колеблющееся и красное на кровать, стала развертывать и завертывать ребенка; одним пальцем поднимая и переворачивая его и чем-то посыпая.
Левин, глядя на это крошечное жалкое существо, делал тщетные усилия, чтобы найти в своей душе какие-нибудь признаки к нему отеческого чувства.
Он чувствовал к нему только гадливость.
Но когда его обнажили и мелькнули тоненькие-тоненькие ручки, ножки, шафранные, тоже с пальчиками, и даже с большим пальцем, отличающимся от других, и когда он увидал, как, точно мягкие пружинки, Лизавета Петровна прижимала эти таращившиеся ручки, заключая их в полотняные одежды, на него нашла такая жалость к этому существу и такой страх, что она повредит ему, что он удержал ее за руку.
Лизавета Петровна засмеялась.
-- Не бойтесь, не бойтесь!
Когда ребенок был убран и превращен в твердую куколку, Лизавета Петровна перекачнула его, как бы гордясь своею работой, и отстранилась, чтобы Левин мог видеть сына во всей его красоте.
Кити, не спуская глаз, косясь, смотрела туда же.
-- Дайте, дайте!-- сказала она и даже поднялась было:
-- Что вы, Катерина Александровна, это нельзя такие движения!
Погодите, я подам.
Вот мы папаше покажемся, какие мы молодцы!
И Лизавета Петровна подняла к Левину на одной руке (другая только пальцами подпирала качающийся затылок) это странное, качающееся и прячущее свою голову за края пеленки красное существо.
Но были тоже нос, косившие глаза и чмокающие губы.
-- Прекрасный ребенок! -- сказала Лизавета Петровна.
Левин с огорчением вздохнул.
Этот прекрасный ребенок внушал ему только чувство гадливости и жалости.
Это было совсем не то чувство, которого он ожидал.
Он отвернулся, пока Лизавета Петровна устраивала его к непривычной груди.
Вдруг смех заставил его поднять голову. Это Кити засмеялась.
Ребенок взялся за грудь.
-- Ну, довольно, довольно! -- говорила Лизавета Петровна, но Кити не отпускала его.
Он заснул на ее руках.
-- Посмотри теперь, -- сказала Кити, поворачивая к нему ребенка так, чтобы он мог видеть его.
Личико старческое вдруг еще более сморщилось, и ребенок чихнул.
Улыбаясь и едва удерживая слезы умиления, Левин поцеловал жену и вышел из темной комнаты.
Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал.
Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был новый мучительный страх.
Это было сознание новой области уязвимости.
И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и незаметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.
XVII.
Дела Степана Аркадьича находились в дурном положении.
Деньги за две трети леса были уже прожиты, и, за вычетом десяти процентов, он забрал у купца почти все вперед за последнюю треть.
Купец больше не давал денег, тем более что в эту зиму Дарья Александровна, в первый раз прямо заявив права на свое состояние, отказалась расписаться на контракте в получении денег за последнюю треть леса.
Все жалованье уходило на домашние расходы и на уплату мелких непереводившихся долгов.
Денег совсем не было.
Это было неприятно, неловко и не должно было так продолжаться, по мнению Степана Аркадьича.
Причина этого, по его понятию, состояла в том, что он получал слишком мало жалованья.
Место, которое он занимал, было, очевидно, очень хорошо пять лет тому назад, но теперь уж было не то.
Петров, директором банка, получал двенадцать тысяч; Свентицкий -- членом общества -- получал семнадцать тысяч; Митин, основав банк, получал пятьдесят тысяч.
"Очевидно, я заснул, и меня забыли", -- думал про себя Степан Аркадьич.
И он стал прислушиваться, приглядываться и к концу зимы высмотрел место очень хорошее и повел на него атаку, сначала из Москвы, через теток, дядей, приятелей, а потом, когда дело созрело, весной сам поехал в Петербург.