Я отслужила ему, и на этой службе ушло все мое, и ему теперь, разумеется, свежее пошлое существо приятнее.
Они, верно, говорили между собою обо мне или, еще хуже, умалчивали, -- ты понимаешь? -- Опять ненавистью зажглись ее глаза. -- И после этого он будет говорить мне...
Что ж, я буду верить ему?
Никогда.
Нет, уж кончено все, все, что составляло утешенье, награду труда, мук...
Ты поверишь ли? я сейчас учила Гришу: прежде это бывало радость, теперь мученье.
Зачем я стараюсь, тружусь?
Зачем дети?
Ужасно то, что вдруг душа моя перевернулась и вместо любви, нежности у меня к нему одна злоба, да, злоба.
Я бы убила его и...
-- Душенька, Долли, я понимаю, но не мучь себя.
Ты так оскорблена, так возбуждена, что ты многое видишь не так.
Долли затихла, и они минуты две помолчали.
-- Что делать, подумай, Анна, помоги.
Я все передумала и ничего не вижу.
Анна ничего не могла придумать, но сердце ее прямо отзывалось на каждое слово, на каждое выражение лица невестки.
-- Я одно скажу, -- начала Анна, -- я его сестра, я знаю его характер, эту способность все, все забыть (она сделала жест пред лбом), эту способность полного увлечения, но зато и полного раскаяния.
Он не верит, не понимает теперь, как он мог сделать то, что сделал.
-- Нет, он понимает, он понимал!-- перебила Долли. -- Но я... ты.забываешь меня... разве мне легче?
-- Постой.
Когда он говорил мне, признаюсь тебе, я не понимала еще всего ужаса твоего положения.
Я видела только его и то, что семья расстроена; мне его жалко было, но, поговорив с тобой, я, как женщина, вижу другое; я вижу твои страдания, и мне, не могу тебе сказать, как жаль тебя!
Но, Долли, душенька, я понимаю твои страдания вполне, только одного я не знаю: я не знаю... я не знаю, насколько в душе твоей есть еще любви к нему.
Это ты знаешь, -- настолько ли есть, чтобы можно было простить.
Если есть, то прости!
-- Нет, -- начала Долли; но Анна прервала ее, целуя еще раз ее руку.
-- Я больше тебя знаю свет, -- сказала она. -- Я знаю этих людей, как Стива, как они смотрят на это.
Ты говоришь, что он с ней говорил об тебе.
Этого не было.
Эти люди делают неверности, но свой домашний очаг и жена -- это для них святыня.
Как-то у них эти женщины остаются в презрении и не мешают семье.
Они какую-то черту проводят непроходимую между семьей и этим.
Я этого не понимаю, но это так.
-- Да, но он целовал ее...
-- Долли, постой, душенька.
Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя.
Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась.
Ведь мы смеялись, бывало, над ним, что он к каждому слову прибавлял:
"Долли удивительная женщина".
Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение не души его...
-- Но если это увлечение повторится?
-- Оно не может, как я понимаю.....
-- Да, но ты простила бы?
-- Не знаю, не могу судить...
Нет, могу, -- сказала Анна, подумав; и, уловив мыслью положение и свесив его на внутренних весах, прибавила: -- Нет, могу, могу, могу.
Да, я простила бы.
Я не была бы тою же, да, но простила бы, и так простила бы, как будто этого не было, совсем не было.
-- Ну, разумеется, -- быстро прервала Долли, как будто она говорила то, что не раз думала, -- иначе бы это не было прощение.
Если простить, то совсем, совсем.
Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, -- сказала она, вставая, и по дороге Долли обняла Анну. -- Милая моя, как я рада, что ты приехала.