Это было одно из тех мест, которых теперь, всех размеров, от тысячи до пятидесяти тысяч в год жалованья, стало больше, чем прежде было теплых взяточных мест; это было место члена от комиссии соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог и банковых учреждений.
Место это, как и все такие места, требовало таких огромных знаний и деятельности, которые трудно было соединить в одном человеке.
А так как человека, соединяющего эти качества, не было, то все-таки лучше было, чтобы место это занимал честный, чем нечестный человек.
А Степан Аркадьич был не только человек честный (без ударения), но он был че'стный человек (с ударением), с тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят: че'стный деятель, че'стный писатель, че'стный журнал, че'стное учреждение, че'стное направление, и которое означает не только то, что человек или учреждение не бесчестны, но и они способны при случае подпустить шпильку правительству.
Степан Аркадьич вращался в Москве в тех кругах, где введено было это слово, считался там ч'естным человеком и потому имел более, чем другие, прав на это место.
Место это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог занимать его, не оставляя своего казенного места.
Оно зависело от двух министерств, от одной дамы и от двух евреев; и всех этих людей, хотя они были уже подготовлены, Степану Аркадьичу нужно было видеть в Петербурге.
Кроме того, Степан Аркадьич обещал сестре Анне добиться от Каренина решительного ответа о разводе.
И, выпросив у Долли пятьдесят рублей, он уехал в Петербург.
Сидя в кабинете Каренина и слушая его проект о причинах дурного состояния русских финансов, Степан Аркадьич выжидал только минуты, когда тот кончит, чтобы заговорить о своем деле и об Анне.
-- Да, это очень верно, -- сказал он, когда Алексей Александрович, сняв pince-nez, без которого он не мог читать теперь, вопросительно посмотрел на бывшего шурина, -- это очень верно в подробностях, но все-таки принцип нашего времени -- свобода.
-- Да, но я выставляю другой принцип, обнимающий принцип свободы, -- сказал Алексей Александрович, ударяя на слове "обнимающий" и надевая опять pince-nez, чтобы вновь прочесть слушателю то место, где это самое было сказано.
И, перебрав красиво написанную с огромными полями рукопись, Алексей Александрович вновь прочел убедительное место.
-- Я не хочу протекционной системы не для выгоды частных лиц, но для общего блага -- и для низших и для высших классов одинаково, -говорил он, поверх pince-nez глядя на Облонского. -- Но они не могут понять этого, они заняты только личными интересами и увлекаются фразами.
Степан Аркадьич знал, что когда Каренин начинал говорить о том, что делают и думают они, те самые, которые не хотели принимать его проектов и были причиной всего зла в России, что тогда уже близко было к концу; и потому охотно отказался теперь от принципа свободы и вполне согласился.
Алексей Александрович замолк, задумчиво перелистывая свою рукопись.
-- Ах, кстати, -- сказал Степан Аркадьич, -- я тебя хотел попросить при случае, когда ты увидишься с Поморским, сказать ему словечко о том, что я бы очень желал занять открывающееся место члена комиссии от соединенного агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог.
Степану Аркадьичу название этого места, столь близкого его сердцу, уже было привычно, и он, не ошибаясь, быстро выговаривал его.
Алексей Александрович расспросил, в чем состояла деятельность этой новой комиссии, и задумался.
Он соображал, нет ли в деятельности этой комиссии чего-нибудь противоположного его проектам.
Но, так как деятельность этого нового учреждения была очень сложна и проекты его обнимали очень большую область, он не мог сразу сообразить этого и, снимая pince-nez, сказал:
-- Без сомнения, я могу сказать ему; но для чего ты, собственно, желаешь занять это место?
-- Жалованье хорошее, до девяти тысяч, а мои средства...
-- Девять тысяч, -- повторил Алексей Александрович и нахмурился.
Высокая цифра этого жалованья напомнила ему, что с этой стороны предполагаемая деятельность Степана Аркадьича была противна главному смыслу его проектов, всегда клонившихся к экономии.
-- Я нахожу, и написал об этом записку, что в наше время эти огромные жалованья суть признаки ложной экономической assiette нашего управления.
-- Да как же ты хочешь? -- сказал Степан Аркадьич. -- Ну, положим, директор банка получает десять тысяч, -- ведь он стоит этого. Или инженер по-- лучает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!
-- Я полагаю, что жалованье есть плата за товар, и оно должно подлежать закону требованья и предложенья.
Если же назначение жалованья отступает от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры банков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию.
И тут есть злоупотребление, важное само по себе и вредно отзывающееся на государственной службе.
Я полагаю...
Степан Аркадьич поспешил перебить зятя.
-- Да, но ты согласись, что открывается новое, несомненно полезное учреждение.
Как хочешь, живое дело!
Дорожат в особенности тем, чтобы дело ведено было че'стно, -- сказал Степан Аркадьич с ударением.
Но московское значение честного было непонятно для Алексея Александровича.
-- Честность есть только отрицательное свойство, -- сказал он.
-- Но ты мне сделаешь большое одолжение все-таки, -- сказал Степан Аркадьич, -- замолвив словечко Поморскому. Так, между разговором...
-- Да ведь это больше от Болгаринова зависит, кажется, -- сказал Алексей Александрович.
-- Болгаринов с своей стороны совершенно согласен, -- сказал Степан Аркадьич, краснея.
Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в этот же день утром был у еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем неприятное воспоминание.
Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно нарочно, заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.
То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще, но ему было очень неловко.
В эти два часа ожидания у Болгаринова Степан Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая в разговор с другими просителями и придумывая каламбур, который он скажет о том, как он у жида дожидался, старательно скрывал от других и даже от себя испытываемое чувство.
Но ему во все это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило из каламбура: "было дело до жида, и я дожидался", или от чего-нибудь другого.
Когда же, наконец, Болгаринов с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему, Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это.
И, теперь только вспомнив, покраснел.
XVIII.
-- Теперь у меня еще дело, и ты знаешь какое.
Об Анне, -- сказал, помолчав немного и стряхнув с себя это неприятное впечатление, Степан Аркадьич.