Как только Облонский произнес имя Анны, лицо Алексея Александровича совершенно изменилось: вместо прежнего оживления оно выразило усталость и мертвенность.
-- Что, собственно, вы хотите от меня? -- повертываясь на кресле и защелкивая свой pince-nez, сказал он.
-- Решения, какого-нибудь решения, Алексей Александрович.
Я обращаюсь к тебе теперь ("не как к оскорбленному мужу", -- хотел сказать Степан Аркадьич, но, побоявшись испортить этим дело, заменил это словами:) не как к государственному человеку (что вышло некстати), а просто как к человеку, и доброму человеку и христианину.
Ты должен пожалеть ее, -- сказал он.
-- То есть в чем же, собственно? -- тихо сказал Каренин.
-- Да, пожалеть ее.
Если бы ты ее видел, как я, -- я провел всю зиму с нею, -- ты бы сжалился над нею.
Положение ее ужасно, именно ужасно.
-- Мне казалось, -- отвечал Алексей Александрович более тонким, почти визгливым голосом, -- что Анна Аркадьевна имеет все то, чего она сама хотела.
-- Ах, Алексей Александрович, ради бога, не будем делать рекриминаций!
Что прошло, то прошло, и ты знаешь, чего она желает и ждет, -- развода.
-- Но я полагал, что Анна Аркадьевна отказывается от развода в том случае, если я требую обязательства оставить мне сына.
Я так и отвечал и думал, что дело это кончено.
И считаю его оконченным, -- взвизгнул Алексей Александрович.
-- Но, ради бога, не горячись, -- сказал Степан Аркадьич, дотрагиваясь до коленки зятя. -- Дело не кончено.
Если ты позволишь мне рекапитюлировать, дело было так: когда вы расстались, ты был велик, как можно быть великодушным; ты отдал ей все -- свободу, развод даже.
Она оценила это.
Нет, ты не думай.
Именно оценила. До такой степени, что в эти первые минуты, чувствуя свою вину пред тобой, она не обдумала и не могла обдумать всего.
Она от всего отказалась.
Но действительность, время показали, что ее положение мучительно и невозможно.
-- Жизнь Анны Аркадьевны не может интересовать меня, -- перебил Алексей Александрович, поднимая брови.
-- Позволь мне не верить, -- мягко возразил Степан Аркадьич. -- Положение ее и мучительно для нее и безо всякой выгоды для кого бы то ни было.
Она заслужила его, ты скажешь.
Она знает это и не просит тебя; она прямо говорит, что она ничего не смеет просить.
Но я, мы все родные, все любящие ее просим, умоляем тебя.
За что она мучается?
Кому от этого лучше?
-- Позвольте, вы, кажется, ставите меня в положение обвиняемого, -- проговорил Алексей Александрович.
-- Да нет, да нет, нисколько, ты пойми меня, -- опять дотрогиваясь до его руки, -сказал Степан Аркадьич, как будто он был уверен, что это прикосновение смягчает зятя. -- Я только говорю одно: ее положение мучительно, и оно может быть облегчено тобой, и ты ничего не потеряешь.
Я тебе все так устрою, что ты не заметишь.
Ведь ты обещал.
-- Обещание дано было прежде.
И я полагал, что вопрос о сыне решал дело.
Кроме того, я надеялся, что у Анны Аркадьевны достанет великодушия... -- с трудом, трясущимися губами, выговорил побледневший Алексей Александрович.
-- Она и предоставляет все твоему великодушию.
Она просит, умоляет об одном -- вывести ее из того невозможного положения, в котором она находится.
Она уже не просит сына.
Алексей Александрович, ты добрый человек.
Войди на мгновение в ее положение.
Вопрос развода для нее, в ее положении, вопрос жизни и смерти.
Если бы ты не обещал прежде, она бы помирилась с своим положением, жила бы в деревне.
Но ты обещал, она написала тебе и переехала в Москву.
И вот в Москве, где каждая встреча ей нож в сердце, она живет шесть месяцев, с каждым днем ожидая решения.
Ведь это все равно, что приговоренного к смерти держать месяцы с петлей на шее, обещая, может быть, смерть, может быть, помилование.
Сжалься над ней, и потом я берусь все так устроить... Vos scrupules...
-- Я не говорю об этом, об этом... -- гадливо перебил его Алексей Александрович. -- Но, может быть, я обещал то, чего я не имел права обещать.
-- Так ты отказываешь в том, что обещал?
-- Я никогда не отказывал в исполнении возможного, но я желаю иметь время обдумать, насколько обещанное возможно.