-- Обед был прекрасный, и гонка лодок, и все это было довольно мило, но в Москве не могут без ridicule.
Явилась какая-то дама, учительница плаванья шведской королевы, и показывала свое искусство.
-- Как? плавала? -- хмурясь, спросила Анна.
-- В каком-то красном costume de natation, старая, безобразная.
Так когда же едем?
-- Что за глупая фантазия!
Что же, она особенно как-нибудь плавает? -- не отвечая, сказала Анна.
-- Решительно ничего особенного.
Я и говорю, глупо ужасно.
Так когда же ты думаешь ехать?
Анна встряхнула головой, как бы желая отогнать неприятную мысль.
-- Когда ехать?
Да чем раньше, тем лучше.
Завтра не успеем.
Послезавтра.
-- Да... нет, постой.
Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, -- сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд.
Смущение его подтвердило ей ее подозрения.
Она вспыхнула и отстранялась от него.
Теперь уже не учительница шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.
-- Ты можешь поехать завтра? -- сказала она.
-- Да нет же!
По делу, по которому я еду, доверенности и деньги не получатся завтра, -- отвечал он.
-- Если так, то мы не уедем совсем.
-- Да отчего же?
-- Я не поеду позднее.
В понедельник или никогда!
-- Почему же? -- как бы с удивлением сказал Вронский. -- Ведь это не имеет смысла!
-- Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела нет.
Ты не хочешь понять моей жизни.
Одно, что меня занимало здесь, -- Ганна.
Ты говоришь, что это притворство.
Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально; я бы желала знать, какая жизнь для меня здесь может быть натуральна!
На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению.
Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не мог-- ла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.
-- Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой внезапной любви.
-- Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?
-- Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, -- сказал он тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. -- Очень жаль, если ты не уважаешь...
-- Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна быть любовь.
А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.
-- Нет, это становится невыносимо! -- вскрикнул Вронский, вставая со стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил:-- Для чего ты испытываешь мое терпение? -- сказал он с таким видом, как будто мог бы сказать еще многое, но удерживался. -- Оно имеет пределы.
-- Что вы хотите этим сказать? -- вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в жестоких, грозных глазах.
-- Я хочу сказать... -- начал было он, но остановился. -- Я должен спросить, чего вы от меня хотите.
-- Чего я могу хотеть?
Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули меня, как вы думаете, -- сказала она, поняв все то, чего он не досказал. -- Но этого я не хочу, это второстепенно.
Я хочу любви, а ее нет.
Стало быть, все кончено!
Она направилась к двери.
-- Постой! По...стой!-- сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки бровей, но останавливая ее за руку. -- В чем дело?
Я сказал, что отъезд надо отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный человек.