А ты куда-нибудь едешь?
-- Я хотела съездить к Вильсон. Мне ей свезти платья.
Так решительно завтра? -- сказала она веселым голосом; но вдруг лицо ее изменилось.
Камердинер Вронского пришел спросить расписку на телеграмму из Петербурга.
Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он, как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.
-- Непременно завтра я все кончу.
-- От кого депеша? -- спросила она, не слушая его.
-- От Стивы, -- отвечал он неохотно.
-- Отчего же ты не показал мне?
Какая же может быть тайна между Стивой и мной?
Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу.
-- Я не хотел показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфировать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?
-- О разводе?
-- Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться.
На днях обещал решительный ответ.
Да вот прочти.
Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал Вронский.
В конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю все возможное и невозможное.
-- Я вчера сказала, что мне совершенно все равно, когда я получу и даже получу ли развод, -- сказала она покраснев. -- Не было никакой надобности скрывать от меня.
"Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку с женщинами", -- подумала она.
-- А Яшвин хотел приехать нынче утром с Войтовым, -- сказал Вронский, -- кажется, что он выиграл с Певцова все, и даже больше того, что тот может заплатить, -- около шестидесяти тысяч.
-- Нет, -- сказала она, раздражаясь тем, что он так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, -- почему же ты думаешь, что это известие так интересует меня, что надо даже скрывать?
Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим так же мало интересовался, как и я.
-- Я интересуюсь потому, что люблю ясность, -- сказал он.
-- Ясность не в форме, а в любви, -- сказала она, все более и более раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он говорил. -- Для чего ты желаешь этого?
"Боже мой, опять о любви", -- подумал он, морщась.
-- Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, -- сказал он.
-- Детей не будет.
-- Это очень жалко, -- сказал он.
-- Тебе это нужно для детей, а обо мне ты не думаешь? -- сказала она, совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: "для тебя и для детей".
Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее.
Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее красотой.
-- Ах, я сказал: для тебя.
Более всего для тебя, -- морщась, точно от боли, повторил он, -- потому что я уверен, что бо'льшая доля твоего раздражения происходит от неопределенности положения.
"Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне", подумала она, не слушая его слов, но с ужасом вглядываясь в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.
-- Причина не та, -- сказала она, -- и я даже не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь совершенно в твоей власти.
Какая же тут неопределенность положения? Напротив.
-- Очень жалею, что ты не хочешь понять, -- перебил он ее, с упорством желая высказать свою мысль, -- неопределенность состоит в том, что тебе кажется, что я свободен.
-- Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, -- сказала она и, отвернувшись от него, стала пить кофей.
Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту.
Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила губами.
-- Мне совершенно все равно, что думает твоя мать и как она хочет женить тебя, -- сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.
-- Но мы не об этом говорим.
-- Нет, об этом самом.
И поверь, что для меня женщина без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.
-- Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.
-- Женшина, которая не угадала сердцем, в чем лежат счастье и честь ее сына, у той нет сердца.
-- Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую я уважаю, -- сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.
Она не отвечала.
Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его страстные ласки.