И, вспоминая все те жестокие слова, которые он сказал, Анна придумывала еще те слова, которые он, очевидно, желал и мог сказать ей, и все более и более раздражалась.
"Я вас не держу, -- мог сказать он. -- Вы можете идти куда хотите.
Вы не хотели разводиться с вашим мужем, вероятно, чтобы вернуться к нему.
Вернитесь.
Если вам нужны деньги, я дам вам.
Сколько нужно вам рублей?"
Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он сказал ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действительно сказал их.
"А разве не вчера только он клялся в любви, он, правдивый и честный человек?
Разве я не отчаивалась напрасно уж много раз?" -- вслед за тем говорила она себе.
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о том, все ли кончено, или есть надежда примирения, и надо ли ей сейчас уехать, или еще раз увидать его.
Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою коммату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе:
"Если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит.
Если же нет, то, значит, все кончено, и тогда я решу, что мне делать!.."
Она вечером слышала остановившийся стук его коляски, его звонок, его шаги и разговор с девушкой: он поверил тому, что ему сказали, не хотел больше ничего узнавать и пошел к себе.
Стало быть, все было кончено.
И смерть, как единственное средство восстановить в его сердце любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух вел с ним, ясно и живо представилась ей.
Теперь было все равно: ехать или не ехать в Воздвиженское, получить или не получить от мужа развод -- все было ненужно.
Нужно было одно -- наказать его.
Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило только выпить всю склянку, чтобы умереть, ей показалось это так легко и просто, что она опять с наслаждением стала думать о том, как он будет мучаться, раскаиваться и любить ее память, когда уже будет поздно.
Она лежала в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую часть его тень от ширмы, и живо представляла себе, что он будет чувствовать, когда ее уже не будет и она будет для него только одно воспоминание.
"Как мог я сказать ей эти жестокие слова? -- будет говорить он. -- Как мог я выйти из комнаты, не сказав ей ничего?
Но теперь ее уж нет.
Она навсегда ушла от нас.
Она там..."
Вдруг тень ширмы заколебалась, захватила весь карниз, весь потолок, другие тени с другой стороны рванулись ей навстречу; на мгновение тени сбежали, но потом с новой быстротой надвинулись, поколебались, слились, и все стало темно...
"Смерть!" -- подумала она.
И такой ужас нашел на нее, что она долго не могла понять, где она, и долго не могла дрожащими руками найти спички и зажечь другую свечу вместо той, которая догорела и потухла.
"Нет, все -- только жить!
Ведь я люблю его.
Ведь он любит меня!
Это было и пройдет", -- говорила она, чувствуя, что слезы радости возвращения к жизни текли по ее щекам.
И, чтобы спастись от своего страха, она поспешно пошла в кабинет к нему.
Он спал в кабинете крепким сном.
Она подошла к нему и, сверху освещая его лицо, долго смотрела на него.
Теперь, когда он спал, она любила его так, что при виде его не могла удержать слез нежности; но она знала, что если б он проснулся, то он посмотрел бы на нее холодным, сознающим свою правоту взглядом, и что, прежде чем говорить ему о своей любви, она должна бы была доказать ему, как он был виноват пред нею.
Она, не разбудив его, вернулась к себе и после второго приема опиума к утру заснула тяжелым, неполным сном, во все время которого она не переставала чувствовать себя.
Утром страшный кошмар, несколько раз повторявшийся ей в сновидениях еще до связи с Вронским, представился ей опять и разбудил ее.
Старичок с взлохмаченной бородой что-то делал, нагнувшись над железом, приговаривая бессмысленные французские слова, и она, как и всегда при этом кошмаре (что и составляло его ужас) чувствовала, что мужичок этот не обращает на нее внимания, но делает это какое-то страшное дело в железе над нею.
И она проснулась в холодном поту.
Когда она встала, ей, как в тумане, вспомнился вчерашний день.
"Была ссора.
Было то, что бывало уже несколько раз.
Я сказала, что у меня голова болит, и он не входил.
Завтра мы едем, надо видеть его и готовиться к отъезду", -- сказала она себе.
И, узнав, что он в кабинете, она пошла к нему.
Проходя по гостиной, она услыхала, что у подъезда остановился экипаж, и, выглянув в окно, увидала карету, из которой высовывалась молодая девушка в лиловой шляпке, что-то приказывая звонившему лакею.
После переговоров в передней кто-то вошел наверх, и рядом с гостиной послышались шаги Вронского.
Он быстрыми шагами сходил по лестнице.
Анна опять подошла к окну.
Вот он вышел без шляпы на крыльцо и подошел к карете.