Молодая девушка в лиловой шляпке передала ему пакет.
Вронский, улыбаясь, сказал ей что-то.
Карета отъехала; он быстро взбежал назад по лестнице.
Туман, застилавший все в ее душе, вдруг рассеялся.
Вчерашние чувства с новой болью защемили больное сердце.
Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним в его доме.
Она вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
-- Это Сорокина с дочерью заезжала и привезла мне деньги и бумаги от maman.
Я вчера не мог получить.
Как твоя голова, лучше? -- сказал он спокойно, не желая видеть и понимать мрачного и торжественного выражения ее лица.
Она молча пристально смотрела на него, стоя посреди комнаты.
Он взглянул на нее, на мгновенье нахмурился и продолжал читать письмо.
Она повернулась и медленно пошла из комнаты.
Он еще мог вернуть ее, но она дошла до двери, он все молчал, и слышен был только звук шуршания перевертываемого листа бумаги.
-- Да, кстати, -- сказал он в то время, как она была уже в дверях, -- завтра мы едем решительно?
Не правда ли? -- Вы, но не я, -- сказала она, оборачиваясь к нему.
-- Анна, эдак невозможно жить...
-- Вы, но не я, -- повторила она.
-- Это становится невыносимо!
-- Вы... вы раскаетесь в этом, -- сказала она и вышла.
Испуганный тем отчаянным выражением, с которым были сказаны эти слова, он вскочил и хотел бежать за нею, но, опомнившись, опять сел и, крепко сжав зубы, нахмурился.
Эта неприличная, как он находил, угроза чего-то раздражила его.
"Я пробовал все, -- подумал он, -- остается одно -- не обращать внимания", и он стал собираться ехать в город и опять к матери, от которой надо было получить подпись на доверенности.
Она слышала звуки его шагов по кабинету и столовой.
У гостиной он остановился.
Но он не повернул к ней, он только отдал приказание о том, чтоб отпустили без него Войтову жеребца.
Потом она слышала, как подали коляску, как отворилась дверь, и он вышел опять.
Но вот он опять вошел в сени, и кто-то взбежал наверх.
Это камердинер вбегал за забытыми перчатками.
Она подошла к окну и видела, как он не глядя взял перчатки и, тронув рукой спину кучера, что-то сказал ему.
Потом, не глядя в окна, он сел в свою обычную позу в коляске, заложив ногу на ногу, и, надевая перчатку, скрылся за углом.
XXVII.
"Уехал!
Кончено!" -- сказала себе Анна, стоя у окна; и в ответ на этот вопрос впечатления мрака при потухшей свече и страшного сна, сливаясь в одно, холодным ужасом наполнили ее сердце.
"Нет, это не может быть!" -- вскрикнула она и, перейдя комнату, крепко позвонила.
Ей так страшно теперь было оставаться одной, что, не дожидаясь прихода человека, она пошла навстречу ему.
-- Узнайте, куда поехал граф, -- сказала она.
Человек отвечал, что граф поехал в конюшни.
-- Они приказали доложить, что если вам угодно выехать, то коляска сейчас вернется.
-- Хорошо.
Постойте.
Сейчас я напишу записку.
Пошлите Михайлу с запиской в конюшни.
Поскорее.
Она села и написала:
"Я виновата.
Вернись домой, надо объясниться.
Ради бога приезжай, мне страшно".
Она запечатала и отдала человеку.
Она боялась оставаться одна теперь и вслед за человеком вышла из комнаты и пошла в детскую.