Да, я могу еще телеграфировать".
И она написала депешу:
"Мне необходимо переговорить, сейчас приезжайте".
Отослав телеграмму, она пошла одеваться.
Уже одетая и в шляпе, она опять взглянула в глаза потолстевшей, спокойной Аннушки.
Явное сострадание было видно в этих маленьких добрых серых глазах.
-- Аннушка, милая, что мне делать? -- рыдая, проговорила Анна, беспомощно опускаясь на кресло.
-- Что же так беспокоиться, Анна Аркадьевна!
Ведь это бывает.
Вы поезжайте, рассеетесь, -- сказала горничная.
-- Да, я поеду, -- опоминаясь и вставая, сказала Анна. -- А если без меня будет телеграмма, прислать к Дарье Александровне... Нет, я сама вернусь.
"Да, не надо думать, надо делать что-нибудь, ехать, главное -- уехать из этого дома", -- сказала она, с ужасом прислушиваясь к страшному клокотанью, происходившему в ее сердце, и поспешно вышла и села в коляску.
-- Куда прикажете? -- спросил Петр, пред тем как садиться на козлы.
-- На Знаменку, к Облонским.
XXVIII.
Погода была ясная.
Все утро шел частый, мелкий дождик, и теперь недавно прояснило.
Железные кровли, плиты тротуаров, голыши мостовой, колеса и кожи, медь и жесть экипажей -- все ярко блестело на майском солнце.
Было три часа и самое оживленное время на улицах.
Сидя в углу покойной коляски, чуть покачивавшейся своими упругими рессорами на быстром ходу серых, Анна, при несмолкаемом грохоте колес и быстро сменяющихся впечатлениях на чистом воздухе, вновь перебирая события последних дней, увидала свое положение совсем иным, чем каким оно казалось ей дома.
Теперь и мысль о смерти не казалась ей более так страшна и ясна, и самая смерть не представлялась более неизбежною.
Теперь она упрекала себя за то унижение, до которого она спустилась.
"Я умоляю его простить меня.
Я покорилась ему.
Признала себя виноватою.
Зачем?
Разве я не могу жить без него?"
И, не отвечая на вопрос, как она будет жить без него, она стала читать вывески.
"Контора и склад.
Зубной врач.
Да, я скажу Долли все.
Она не любит Вронского.
Будет стыдно, больно, но я все скажу ей.
Она любит меня, и я последую ее совету.
Я не покорюсь ему; я не позволю ему воспитывать себя.
Филиппов, калачи.
Говорят, что они возят тесто в Петербург.
Вода московская так хороша.
А мытищинские колодцы и блины".
И она вспомнила, как давно, давно, когда ей было еще семнадцать лет, она ездила с теткой к Троице.
"На лошадях еще.
Неужели это была я, с красными руками?
Как многое из того, что тогда мне казалось так прекрасно и недоступно, стало ничтожно, а то, что было тогда, теперь навеки недоступно.
Поверила ли бы я тогда, что я могу дойти до такого унижения?
Как он будет горд и доволен, получив мою записку!
Но я докажу ему...
Как дурно пахнет эта краска.
Зачем они все красят и строят? Моды и уборы", -- читала она.
Мужчина поклонился ей.
Это был муж Аннушки.