-- О! как хорошо ваше время, -- продолжала Анна. -- Помню и знаю этот голубой туман, вроде того, что на горах в Швейцарии.
Этот туман, который покрывает все в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого, делается путь все уже и уже, и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется и светлая и прекрасная...
Кто не прошел через это?
Кити молча улыбалась.
"Но как же она прошла через это?
Как бы я желала знать весь ее роман", -- подумала Кити, вспоминая непоэтическую наружность Алексея Александровича, ее мужа.
-- Я знаю кое-что.
Стива мне говорил, и поздравляю вас, он мне очень нравится, -- продолжала Анна, -- я встретила Вронского на железной дороге.
-- Ах, он был там? -- опросила Кити покраснев. -- Что же Стива сказал вам?
-- Стива мне все разболтал.
И я очень была бы рада. Я ехала вчера с матерью Вронского, -- продолжала она, -- и мать, не умолкая, говорила мне про него; это ее любимец; я знаю, как матери пристрастны, но.....
-- Что ж мать рассказывала вам?
-- Ах, много!
И я знаю, что он ее любимец, но все-таки видно, что это рыцарь...
Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать все состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды.
Словом, герой, -- сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции.
Но она не рассказала про эти двести рублей.
Почему -то ей неприятно было вспоминать об этом.
Она чувствовала, что в этом было что-то касающееся до нее и такое, чего не должно было быть.
-- Она очень просила меня поехать к ней, -- продолжала Анна, -- и я рада повидать старушку и завтра поеду к ней.
Однако, слава богу, Стива долго остается у Долли в кабинете, -- прибавила Анна, переменяя разговор и вставая, как показалось Кити, чем-то недовольная,
-- Нет, я прежде! нет, я! -- кричали дети, окончив чай и выбегая к тете Анне.
-- Все вместе! -- сказала Анна и, смеясь, побежала им навстречу и обняла и повалила всю эту кучу копошащихся и визжащих от восторга детей...
XXI.
К чаю больших Долли вышла из своей комнаты.
Степан Аркадьич не выходил.
Он, должно быть, вышел из комнаты жены задним ходом.
-- Я боюсь, что тебе холодно будет наверху, -- заметила Долли, обращаясь к Анне, -- мне хочется перевести тебя вниз, и мы ближе будем.
-- Ах, уж, пожалуйста, обо мне не заботьтесь, -- отвечала Анна, вглядываясь в лицо Долли и стараясь понять, было или не было примирения.
-- Тебе светло будет здесь, -- отвечала невестка.
-- Я тебе говорю, что я сплю везде и всегда, как сурок.
-- О чем это? -- спросил Степан Аркадьич, выходя из кабинета и обращаясь к жене.
По тону его и Кити и Анна сейчас поняли, что примирение состоялось.
-- Я Анну хочу перевести вниз, но надо гардины перевесить.
Никто не сумеет сделать, надо самой, -- отвечала Долли, обращаясь к нему.
"Бог знает, вполне ли помирились?" -- подумала Анна, услышав ее тон, холодный и спокойный.
-- Ах, полно, Долли, все делать трудности, -- сказал муж. -- Ну, хочешь, я все сделаю...
"Да, должно быть помирились", -- подумала Анна.,
-- Знаю, как ты все сделаешь, -- отвечала Долли, -- скажешь Матвею сделать то, чего нельзя сделать, а сам уедешь, а он все перепутает, -- и привычная насмешливая улыбка морщила концы губ Долли, когда она говорила это.
"Полное, полное примиренье, полное, -- подумала Анна, -- слава богу!" -- и, радуясь тому, что она была причиной этого, она подошла к Долли и поцеловала ее.
-- Совсем нет, отчего ты так презираешь нас с Матвеем? -- сказал Степан Аркадьич, улыбаясь чуть заметно и обращаясь к жене.
Весь вечер, как всегда, Долли была слегка насмешлива по отношению к мужу, а Степан Аркадьич доволен и весел, но настолько, чтобы не показать, что он, будучи прощен, забыл свою вину.
В половине десятого особенно радостная и приятная вечерняя семейная беседа за чайным столом у Облонских была нарушена самым, по-видимому, простым событием, но это простое событие почему-то всем показалось странным.
Разговорившись об общих петербургских знакомых, Анна быстро встала.
-- Она у меня есть в альбоме, -- сказала она, -- да и кстати я покажу моего Сережу, -- прибавила она с гордою материнскою улыбкой.
К десяти часам, когда она обыкновенно прощалась с сыном и часто сама, пред тем как ехать на бал, укладывала его, ей стало грустно, что она так далеко от него; и о чем бы ни говорили, она нет-нет и возвращалась мыслью к своему кудрявому Сереже.
Ей захотелось посмотреть на его карточку и поговорить о нем.
Воспользовавшись первым предлогом, она встала и своею легкою, решительною походкой пошла за альбомом.
Лестница наверх, в ее комнату, выходила на площадку большой входной теплой лестницы.
В то время, как она выходила из гостиной, в передней послышался звонок.