Как я ее всю вижу насквозь!
Она знает, что я больше, чем обыкновенно, любезна была к ее мужу.
И она ревнует и ненавидит меня.
И презирает еще.
В ее глазах я безнравственная женщина.
Если б я была безнравственная женщина, я бы могла влюбить в себя ее мужа... если бы хотела.
Да я и хотела.
Вот этот доволен собой, -- подумала она о толстом, румяном господине, проехавшем навстречу, принявшем ее за знакомую и приподнявшем лоснящуюся шляпу над лысою лоснящеюся головой и потом убедившемся, что он ошибся. -- Он думал, что он меня знает.
А он знает меня так же мало, как кто бы то ни было на свете знает меня.
Я сама не знаю.
Я знаю свои аппетиты, как говорят французы.
Вот им хочется этого грязного мороженого. Это они знают наверное, -- думала она, глядя на двух мальчиков, остановивших мороженника, который снимал с головы кадку и утирал концом полотенца потное лицо. -- Всем нам хочется сладкого, вкусного.
Нет конфет, то грязного мороженого.
И Кити так же: не Вронский, то Левин.
И она завидует мне. И ненавидит меня.
И все мы ненавидим друг друга.
Я Кити, Кити меня.
Вот это правда.
Тютькин, coiffeur.
Je me fais coiffer par Тютькин... Я это скажу ему, когда он приедет, -- подумала она и улыбнулась.
Но в ту же минуту она вспомнила, что ей некому теперь говорить ничего смешного. -- Да и ничего смешного, веселого нет.
Все гадко.
Звонят к вечерне, и купец этот как аккуратно крестится! -- точно боится выронить что-то.
Зачем эти церкви, этот звон и эта ложь?
Только для того, чтобы скрыть, что мы все ненавидим друг друга, как эти извозчики, которые так злобно бранятся.
Яшвин говорит: он хочет меня оставить без рубашки, а я его.
Вот это правда!"
На этих мыслях, которые завлекли ее так, что она перестала даже думать о своем положении, ее застала остановка у крыльца своего дома.
Увидав вышедшего ей навстречу швейцара, она только вспомнила, что посылала записку и телеграмму.
-- Ответ есть? -- спросила она.
-- Сейчас посмотрю, -- отвечал швейцар и, взглянув на конторке, достал и подал ей квадратный тонкий конверт телеграммы.
"Я не могу приехать раньше десяти часов. Вронский", прочла она.
-- А посланный не возвращался?
-- Никак нет, -- отвечал швейцар.
"А, если так, то я знаю, что мне делать, -- сказала она, и, чувствуя поднимающийся в себе неопределенный гнев и потребность мести, она взбежала наверх. -- Я сама поеду к нему.
Прежде чем навсегда уехать, я скажу ему все.
Никогда никого не ненавидела так, как этого человека!" -- думала она.
Увидав его шляпу на вешалке, она содрогнулась от отвращения.
Она не соображала того, что его телеграмма была ответ на ее телеграмму и что он не получал еще ее записки.
Она представляла его себе теперь спокойно разговаривающим с матерью и с Сорокиной и радующимся ее страданиям.
"Да, надобно ехать скорее", -- сказала она себе, еще не зная, куда ехать.
Ей хотелось поскорее уйти от тех чувств, которые она испытывала в этом ужасном доме.
Прислуга, стены, вещи в этом доме -- все вызывало в ней отвращение и злобу и давило ее какою-то тяжестью.
"Да, надо ехать на станцию железной дороги, а если нет, то поехать туда и уличить его".
Анна посмотрела в газетах расписание поездов.
Вечером отходит в восемь часов две минуты.
"Да, я поспею".
Она велела заложить других лошадей и занялась укладкой в дорожную сумку необходимых на несколько дней вещей.
Она знала, что не вернется более сюда.
Она смутно решила себе в числе тех планов, которые приходили ей в голову, и то, что после того, что произойдет там на станции или в именье графини, она поедет по Нижегородской дороге до первого города и останется там.