Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей противен, велела подавать коляску и вышла.
Дом уже бросал тень чрез всю улицу, и был ясный, еще теплый на солнце вечер.
И провожавшая ее с вещами Аннушка, и Петр, клавший вещи в коляску, и кучер, очевидно недовольный, -- все были противны ей и раздражали ее своими словами и движениями.
-- Мне тебя не нужно, Петр.
-- А как же билет?
-- Ну, как хочешь, мне все равно, -- с досадой сказала она.
Петр вскочил на козлы и, подбоченившись, приказал ехать на вокзал.
XXX.
"Вот она опять!
Опять я понимаю все", -- сказала себе Анна, как только коляска тронулась и, покачиваясь, загремела по мелкой мостовой, и опять одно за другим стали сменяться впечатления.
"Да, о чем я последнем так хорошо думала? -- старалась вспомнить она. -- Тютькин, coiffer? Нет, не то.
Да, про то, что говорит Яшвин: борьба за существование и ненависть -- одно, что связывает людей.
Нет, вы напрасно едете, -- мысленно обратилась она к компании в коляске четверней, которая, очевидно, ехала веселиться за город. -- И собака, которую вы везете с собой, не поможет вам.
От себя не уйдете".
Кинув взгляд в ту сторону, куда оборачивался Петр, она увидала полумертвопьяного фабричного с качающеюся головой, которого вез куда-то городовой.
"Вот этот -- скорее, -- подумала она. -- Мы с графом Вронским также не нашли этого удовольствия, хотя и много ожидали от него".
И Анна обратила теперь в первый раз тот яркий свет, при котором она видела все, на свои отношения с ним, о которых прежде она избегала думать.
"Чего он искал во мне?
Любви не столько, сколько удовлетворения тщеславия".
Она вспоминала его слова, выражение лица его, напоминающее покорную легавую собаку, в первое время их связи.
И все теперь подтверждало это.
"Да, в нем было торжество тщеславного успеха.
Разумеется, была и любовь, но большая доля была гордость успеха.
Он хвастался мной.
Теперь это прошло.
Гордиться нечем.
Не гордиться, а стыдиться.
Он взял от меня все, что мог, и теперь я не нужна ему.
Он тяготится мною и старается не быть в отношении меня бесчестным.
Он проговорился вчера -- он хочет развода и женитьбы, чтобы сжечь свои корабли.
Он любит меня -- но как?
The zest is gone.
Этот хочет всех удивить и очень доволен собой, -- подумала она, глядя на румяного приказчика, ехавшего на манежной лошади. -- Да, того вкуса уж нет для него во мне.
Если я уеду от него, он в глубине души будет рад".
Это было не предположение, -- она ясно видела это в том пронзительном свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.
"Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся, -- продолжала она думать. -- И помочь этому нельзя.
У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне.
А он все больше и больше хочет уйти от меня.
Мы именно шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные стороны.
И изменить этого нельзя.
Он говорит мне, что я бессмысленно ревнива, и я сама говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда.
Я не ревнива, а я недовольна.
Но... -- Она открыла рот и переместилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг мыслью. -- Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим.
И я этим желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может быть иначе.
Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит мне?
Я все это знаю, но мне от этого не легче.
Если он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я хочу, -- да это хуже в тысячу раз даже, чем злоба!
Это -- ад!
А это-то и есть.
Он уж давно не любит меня.