А где кончается любовь, там начинается ненависть.
Этих улиц я совсем не знаю.
Горы какие-то, и все дома, дома...
И в домах все люди, люди...
Сколько их, конца нет, и все ненавидят друг друга.
Ну, пусть я придумаю себе то, чего я хочу, чтобы быть счастливой.
Ну?
Я получаю развод, Алексей Александрович отдает мне Сережу, и я выхожу замуж за Вронского".
Вспомнив об Алексее Александровиче, она тотчас с необыкновенною живостью представила себе его, как живого, пред собой, с его кроткими, безжизненными, потухшими глазами, синими жилами на белых руках, интонациями и треском пальцев, и, вспомнив то чувство, которое было между ними и которое тоже называлось любовью, вздрогнула от отвращения.
"Ну, я получу развод и буду женой Вронского.
Что же, Кити перестанет так смотреть на меня, как она смотрела нынче?
Нет.
Сережа перестанет спрашивать или думать о моих двух мужьях?
А между мною и Вронским какое же я придумаю новое чувство?
Возможно ли какое-нибудь не счастье уже, а только не мученье?
Нет и нет!-- ответила она себе теперь без малейшего колебания. -- Невозможно!
Мы жизнью расходимся, и я делаю его несчастье, он мое, и переделать ни его, ни меня нельзя.
Все попытки были сделаны, винт свинтился.
Да, нищая с ребенком.
Она думает, что жалко ее.
Разве все мы не брошены на свет затем только, чтобы ненавидеть друг друга и потому мучать себя и других?
Гимназисты идут, смеются. Сережа? -- вспомнила она. -- Я тоже думала, что любила его, и умилялась над своею нежностью.
А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жаловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью".
И она с отвращением вспомнила про то, что называла той любовью.
И ясность, с которою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее.
"Так и я, и Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда", -- думала она, когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней навстречу выбежали артельщики.
-- Прикажете до Обираловки? -- сказал Петр.
Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием могла понять вопрос.
-- Да, -- сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв в руку маленький красный мешочек, вышла из коляски.
Направляясь между толпой в залу первого класса, она понемногу припоминала все подробности своего положения и те решения, между которыми она колебалась.
И опять то надежда, то отчаяние по старым наболевшим местам стали растравлять раны ее измученного, страшно трепетавшего сердца.
Сидя на звездообразном диване в ожидании поезда, она, с отвращением глядя на входивших и выходивших (все они были противны ей), думала то о том, как она приедет на станцию, напишет ему записку и что она напишет ему, то о том, как он теперь жалуется матери (не понимая ее страданий) на свое положение, и как она войдет в комнату, и что она скажет ему.
То она думала о том, как жизнь могла бы быть еще счастлива, и как мучительно она любит и ненавидит его, и как страшно бьется ее сердце.
XXXI.
Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они производили; прошел и Петр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым животным лицом, и подошел к ней, чтобы проводить ее до вагона.
Шумные мужчины затихли, когда она проходила мимо их по платформе, и один что-то шепнул об ней другому, разумеется что-нибудь гадкое.
Она поднялась на высокую ступеньку и села одна в купе на пружинный испачканный, когда-то белый диван.
Мешок, вздрогнув на пружинах, улегся.
Петр с дурацкой улыбкой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кондуктор захлопнул дверь и щеколду.
Дама, уродливая, с турнюром (Анна мысленно раздела эту женщину и ужаснулась на ее безобразие), и девочка ненатурально смеясь, пробежали внизу.
-- У Катерины Андреевны, все у нее, ma tante! -- прокричала девочка.
"Девочка -- и та изуродована и кривляется", -- подумала Анна.
Чтобы не видать никого, она быстро встала и села к противоположному окну в пустом вагоне.
Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали спутанные волосы, прошел мимо этого окна, нагибаясь к колесам вагона.
"Что-то знакомое в этом безобразном мужике", -- подумала Анна.
И, вспомнив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери.
Кондуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.
-- Вам выйти угодно?
Анна не отвечала.
Кондуктор и входившие не заметили под вуалем ужаса на ее лице.