Прости меня бог, но я не могу не ненавидеть память ее, глядя на погибель сына.
-- Но теперь как он?
-- Это бог нам помог -- эта сербская война.
Я старый человек, ничего в этом не понимаю, но ему бог это послал.
Разумеется, мне, как матери, страшно; и главное, говорят, ce n'est pas tres bien vu a Petersbourg.
Но что же делать!
Одно это могло его поднять.
Яшвин -- его приятель -- он все проиграл и собрался в Сербию.
Он заехал к нему и уговорил его.
Теперь это занимает его.
Вы, пожалуйста, поговорите с ним, мне хочется его развлечь.
Он так грустен.
Да на беду еще у него зубы разболелись.
А вам он будет очень рад.
Пожалуйста, поговорите с ним, он ходит с этой стороны.
Сергей Иванович сказал, что он очень рад, и перешел на другую сторону поезда.
V.
В косой вечерней тени кулей, наваленных на платформе, Вронский в своем длинном пальто и надвинутой шляпе, с руками в карманах, ходил, как зверь в клетке, на двадцати шагах быстро поворачиваясь.
Сергею Ивановичу, когда он подходил, показалось, что Вронский его видит, но притворяется невидящим.
Сергею Ивановичу это было все равно.
Он стоял выше всяких личных счетов с Вронским.
В эту минуту Вронский в глазах Сергея Ивановича был важный деятель для великого дела, и Кознышев считал своим долгом поощрить его и одобрить.
Он подошел к нему.
Вронский остановился, вгляделся, узнал и, сделав несколько шагов навстречу Сергею Ивановичу, крепко-крепко пожал его руку.
-- Может быть, вы и не желали со мной видеться, -- сказал Сергей Иваныч, -- но не могу ли я вам быть полезным?
-- Ни с кем мне не может быть так мало неприятно видеться, как с вами, -- сказал Вронский. -- Извините меня. Приятного в жизни мне нет.
-- Я понимаю и хотел предложить вам свои услуги, -- сказал Сергей Иванович, вглядываясь в очевидно страдающее лицо Вронского. -- Не нужно ли вам письмо к Ристичу, к Милану?
-- О нет! -- как будто с трудом понимая, сказал Вронский. -- Если вам все равно, то будемте ходить.
В вагонах такая духота.
Письмо?
Нет, благодарю вас; для того чтоб умереть, не нужно рекомендаций.
Нешто к туркам... -- сказал он, улыбнувшись одним ртом.
Глаза продолжали иметь сердито-страдающее выражение.
-- Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые все-таки необходимы, с человеком приготовленным.
Впрочем, как хотите.
Я очень рад был услышать о вашем решении.
И так уж столько нападков на добровольцев, что такой человек, как вы, поднимает их в общественном мнении.
-- Я, как человек, -- сказал Вронский, -- тем хорош, что жизнь для меня ничего не стоит.
А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, -- это я знаю.
Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла.
Кому-нибудь пригодится. -- И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.
-- Вы возродитесь, предсказываю вам, -- сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. -- Избавление своих братьев от ига есть цель, достойная и смерти и жизни.
Дай вам бог успеха внешнего -- и внутреннего мира, -- прибавил он и протянул руку.
Вронский крепко пожал протянутую руку Сергея Ивановича.
-- Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь.
Но, как человек, я -- развалина, -- с расстановкой проговорил он.
Щемящая боль крепкого зуба, наполнявшая слюною его рот, мешала ему говорить.
Он замолк, вглядываясь в колеса медленно и гладко подкатывавшегося по рельсам тендера.
И вдруг совершенно другая, не боль, а общая мучительная внутренняя неловкость заставила его забыть на мгновение боль зуба.
При взгляде на тендер и на рельсы, под влиянием разговора с знакомым, с которым он не встречался после своего несчастия, ему вдруг вспомнилась она, то есть то, что оставалось еще от нее, когда он, как сумасшедший, вбежал в казарму железнодорожной станции: на столе казармы бесстыдно растянутое посреди чужих окровавленное тело, еще полное недавней жизни; закинутая назад уцелевшая голова с своими тяжелыми косами и вьющимися волосами на висках, и на прелестном лице, с полуоткрытым румяным ртом, застывшее странное, жалкое в губах и ужасное в остановившихся незакрытых глазах, выражение, как бы словами выговаривавшее то страшное слово -- о том, что он раскается, -- которое она во время ссоры сказала ему.