-- Знает, знает.
Вот верьте богу, матушка Катерина Александровна, узнал меня! -- перекрикивала Агафья Михайловна ребенка.
Но Кити не слушала ее слов.
Ее нетерпение шло так же возрастая, как и нетерпение ребенка.
От нетерпения дело долго не могло уладиться.
Ребенок хватал не то, что надо, и сердился.
Наконец после отчаянного задыхающегося вскрика, пустого захлебывания, дело уладилось, и мать и ребенок одновременно почувствовали себя успокоенными и оба затихли.
-- Однако и он, бедняжка, весь в поту, -- шепотом сказала Кити, ощупывая ребенка. -- Вы почему же думаете, что он узнает? -- прибавила она, косясь на плутовски, как ей казалось, смотревшие из-под надвинувшегося чепчика глаза ребенка, на равномерно отдувавшиеся щечки и на его ручку с красною ладонью, которою он выделывал кругообразные движения.
-- Не может быть!
Уж если б узнавал, так меня бы узнал, -- сказала Кити на утверждение Агафьи Михайловны и улыбнулась.
Она улыбалась тому, что, хотя она и говорила, что он не может узнавать, сердцем она знала, что не только он узнает Агафью Михайловну, но что он все знает и понимает, и знает и понимает еще много такого, чего никто не знает и что она, мать, сама узнала и стала понимать только благодаря ему.
Для Агафьи Михайловны, для няни, для деда, для отца даже Митя был живое существо, требующее за собой только материального ухода; но для матери он уже давно был нравственное существо, с которым уже была целая история духовных отношений.
-- А вот проснется, бог даст, сами увидите.
Как вот этак сделаю, он так и просияет, голубчик.
Так и просияет, как денек ясный, -- говорила Агафья Михайловна.
-- Ну, хорошо, хорошо, тогда увидим, -- прошептала Кити. -- Теперь идите, он засыпает.
VII.
Агафья Михайловна вышла на цыпочках; няня спустила стору, выгнала мух из-под кисейного полога кроватки и шершня, бившегося о стекла рамы, и села, махая березовою вянущею веткой над матерью и ребенком.
-- Жара-то, жара! Хоть бы бог дождичка дал, -- проговорила она.
-- Да, да, ш-ш-ш... -- только отвечала Кити, слегка покачиваясь и нежно прижимая как будто перетянутую в кисти ниточкой пухлую ручку, которою Митя все слабо махал, то закрывая, то открывая глазки.
Эта ручка смущала Кити: ей хотелось поцеловать эту ручку, но она боялась сделать это, чтобы не разбудить ребенка.
Ручка, наконец, перестала двигаться, и глаза закрылись.
Только изредка, продолжая свое дело, ребенок, приподнимая свои длинные загнутые ресницы, взглядывал на мать в полусвете казавшимися черными, влажными глазами.
Няня перестала махать и задремала.
Сверху послышался раскат голоса старого князя и хохот Катавасова.
"Верно, разговорились без меня, -- думала Кити, -- а все-таки досадно, что Кости нет.
Верно, опять зашел на пчельник.
Хоть и грустно, что он часто бывает там, я все-таки рада.
Это развлекает его.
Теперь он стал все веселее и лучше, чем весною.
А то он так был мрачен и так мучался, что мне становилось страшно за него.
И какой он смешной!" -- прошептала она, улыбаясь.
Она знала, что мучало ее мужа.
Это было его неверие.
Несмотря на то, что, если бы у нее спросили, полагает ли она, что в будущей жизни он, если не поверит, будет погублен, она бы должна была согласиться, что он будет погублен, -- его неверие не делало ее несчастья; и она, признававшая то, что для неверующего не может быть спасения, и любя более всего на свете душу своего мужа, с улыбкой думала о его неверии и говорила сама себе, что он смешной.
"Для чего он целый год все читает философии какие-то? -думала она. -- Если это все написано в этих книгах, то он может понять их.
Если же неправда там, то зачем их читать?
Он сам говорит, что желал бы верить.
Так отчего ж он не верит?
Верно, оттого, что много думает?
А много думает от уединения.
Все один, один.
С нами нельзя ему всего говорить.
Я думаю, гости эти будут приятны ему, особенно Катавасов.
Он любит рассуждать с ним", -- подумала она и тотчас же перенеслась мыслью к тому, где удобнее положить спать Катавасова, -- отдельно или вместе с Сергеем Иванычем.
И тут ей вдруг пришла мысль, заставившая ее вздрогнуть от волнения и даже встревожить Митю, который за это строго взглянул на нее.
"Прачка, кажется, не приносила еще белья, а для гостей постельное белье все в расходе.
Если не распорядиться, то Агафья Михайловна подаст Сергею Иванычу стеленное белье", -- и при одной мысли об этом кровь бросилась в лицо Кити.
"Да, я распоряжусь", -- решила она и, возвращаясь к прежним мыслям, вспомнила, что что-то важное, душевное было не додумано еще, и она стала вспоминать что.
"Да, Костя неверующий", -- опять с улыбкой вспомнила она.