И ее закопают, и пегого мерина этого раздутыми ноздрями лошадь, переступающую по двигающемуся из-под нее наклонному колесу. -- И ее закопают, и Федора подавальщика с его курчавой, полною мякины бородой и прорванной на белом плече рубашкой закопают.
А он разрывает снопы, и что-то командует, и кричит на баб, и быстрым движением поправляет ремень на маховом колесе.
И главное, не только их, но меня закопают, и ничего не останется.
К чему?"
Он думал это и вместе с тем глядел на часы, чтобы расчесть, сколько обмолотят в час.
Ему нужно было это знать, чтобы, судя по этому, задать урок на день.
"Скоро уж час, а только начали третью копну", -- подумал Левин, подошел к подавальщику и, перекрикивая грохот машины, сказал ему, чтоб он реже пускал.
-- Помногу подаешь, Федор!
Видишь -- запирается, оттого не споро.
Разравнивай!.
Почерневший от липнувшей к потному лицу пыли Федор прокричал что-то в ответ, но все делал не так, как хотелось Левину.
Левин, подойдя к барабану, отстранил Федора и сам взялся подавать.
Проработав до обеда мужицкого, до которого уже оставалось недолго, он вместе с подавальщиком вышел из риги и разговорился, остановившись подле сложенного на току для семян аккуратного желтого скирда жатой ржи.
Подавальщик был из дальней деревни, из той, в которой Левин прежде отдавал землю на артельном начале.
Теперь она была отдана дворнику внаймы.
Левин разговорился с подавальщиком Федором об этой земле и спросил, не возьмет ли землю на будущий год Платон, богатый и хороший мужик той же деревни.
-- Цена дорога, Платону не выручить, Константин Дмитрич, -- отвечал мужик, выбирая колосья из потной пазухи.
-- Да как же Кириллов выручает?
-- Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как не выручить!
Этот нажмет, да свое выберет.
Он хрестьянина не пожалеет.
А дядя Фоканыч (так он звал старика Платона) разве станет драть шкуру с человека?
Где в долг, где и спустит.
Ан и не доберет.
Тоже человеком.
-- Да зачем же он будет спускать?
-- Да так, значит -- люди разные; один человек только для нужды своей живет, хоть бы Митюха, только брюхо набивает, а Фоканыч -- правдивый старик.
Он для души живет.
Бога помнит.
-- Как бога помнит?
Как для души живет? -- почти вскрикнул Левин.
-- Известно как, по правде, по-божью.
Ведь люди разные.
Вот, хоть вас взять, тоже не обидите человека...
-- Да, да, прощай!-- проговорил Левин, задыхаясь от волнения, и, повернувшись, взял свою палку и быстро пошел прочь к дому.
Новое радостное чувство охватило Левина. При словах мужика о том, что Фоканыч живет для души, по правде, по-божью, неясные, но значительные мысли толпою как будто вырвались откуда-то иззаперти и, все стремясь к одной цели, закружились в его голове, ослепляя его своим светом.
XII .
Левин шел большими шагами по большой дороге, прислушиваясь не столько к своим мыслям (он не мог еще разобрать их), сколько к душевному состоянию, прежде никогда им не испытанному.
Слова, сказанные мужиком, произвели в его душе действие электрической искры, вдруг преобразившей и сплотившей в одно целый рой разрозненных, бессильных отдельных мыслей, никогда не перестававших занимать его.
Мысли эти незаметно для него самого занимали его и в то время, когда он говорил об отдаче земли.
Он чувствовал в своей душе что-то новое и с наслаждением ощупывал это новое, не зная еще, что это такое.
"Не для нужд своих жить, а для бога. Для какого бога?
Для бога.
И что можно сказать бессмысленнее того, что он сказал?
Он сказал, что не надо жить для своих нужд, то есть что не надо жить для того, что мы понимаем, к чему нас влечет, чего нам хочется, а надо жить для чего-то непонятного, для бога, которого никто ни понять, ни определить не может.
И что же?
Я не понял этих бессмысленных слов Федора?
А поняв, усумнился в их справедливости? нашел их глупыми, неясными, неточными?
Нет, я понял его и совершенно так, как он понимает, понял вполне и яснее, чем я понимаю что-нибудь в жизни, и никогда в жизни не сомневался и не могу усумниться в этом.
И не я один, а все, весь мир одно это вполне понимают и в одном этом не сомневаются и всегда согласны.