Федор говорит, что Кириллов, дворник, живет для брюха.
Это понятно и разумно.
Мы все, как разумные существа, не можем иначе жить, как для брюха.
И вдруг тот же Федор говорит, что для брюха жить дурно, а надо жить для правды, для бога, и я с намека понимаю его!
И я и миллионы людей, живших века тому назад и живущих теперь, мужики, нищие духом и мудрецы, думавшие и писавшие об этом, своим неясным языком говорящие то же, -- мы все согласны в этом одном: для чего надо жить и что хорошо.
Я со всеми людьми имею только одно твердое, несомненное и ясное знание, и знание это не может быть объяснено разумом -- оно вне его и не имеет никаких причин и не может иметь никаких последствий.
Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствие -- награду, оно тоже не добро.
Стало быть, добро вне цепи причин и следствий.
И его-то я знаю, и все мы знаем.
А я искал чудес, жалел, что не видал чуда, которое бы убедило меня. А вот оно чудо, единственно возможное, постоянно существующее, со всех сторон окружающее меня, и я не замечал его!
Какое же может быть чудо больше этого? Неужели я нашел разрешение всего, неужели кончены теперь мои страдания?" -- думал Левин, шагая по пыльной дороге, не замечая ни жару, ни усталости и испытывая чувство утоления долгого страдания.
Чувство это было так радостно, что оно казалось ему невероятным.
Он задыхался от волнения и, не в силах идти дальше, сошел с дороги в лес и сел в тени осин на нескошенную траву.
Он снял с потной головы шляпу и лег, облокотившись на руку, на сочную, лопушистую лесную траву.
"Да, надо опомниться и обдумать, -- думал он, пристально глядя на несмятую траву, которая была перед ним, и следя за движениями зеленой букашки, поднимавшейся по стеблю пырея и задерживаемой в своем подъеме листом снытки. -- Все сначала, -- говорил он себе, отворачивая лист снытки, чтобы он не мешал букашке, и пригибая другую траву, чтобы букашка перешла на нее. -- Что радует меня?
Что я открыл? Прежде я говорил, что в моем теле, в теле этой травы и этой букашки (вот она не захотела на ту траву, расправила крылья и улетела) совершается по физическим, химическим, физиологическим законам обмен материи. А во всех нас, вместе с осинами, и с облаками, и с туманными пятнами, совершается развитие. Развитие из чего? во что? Бесконечное развитие и борьба?.. Точно может быть какое-нибудь направление и борьба в бесконечном! И я удивлялся, что, несмотря на самое большое напряжение мысли по этому пути, мне все-таки не открывается смысл жизни, смысл моих побуждений и стремлений. А смысл моих побуждений во мне так ясен, что я постоянно живу по нем, и я удивился и обрадовался, когда мужик мне высказал его: жить для бога, для души.
Я ничего не открыл.
Я только узнал то, что я знаю.
Я понял ту силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь дает мне жизнь.
Я освободился от обмана, я узнал хозяина". И он вкратце повторил сам себе весь ход своей мысли за эти последние два года, начало которого была ясная, очевидная мысль о смерти при виде любимого безнадежно больного брата. В первый раз тогда поняв ясно, что для всякого человека и для него впереди ничего не было, кроме страдания, смерти и вечного забвения, он решил, что так нельзя жить, что надо или объяснить свою жизнь так, чтобы она не представлялась злой насмешкой какого-то дьявола, или застрелиться. Но он не сделал ни того, ни другого, а продолжал жить, мыслить и чувствовать и даже в это самое время женился и испытал много радостей и был счастлив, когда не думал о значении своей жизни.
Что ж это значило?
Это значило, что он жил хорошо, но думал дурно.
Он жил (не сознавая этого) теми духовными истинами, которые он всосал с молоком, а думал не только не признавая этих истин, но старательно обходя их.
Теперь ему ясно было, что он мог жить только благодаря тем верованиям, в которых он был воспитан.
"Что бы я был такое и как бы прожил свою жизнь, если б не имел этих верований, не знал, что надо жить для бога, а не для своих нужд?
Я бы грабил, лгал, убивал.
Ничего из того, что составляет главные радости моей жизни, не существовало бы для меня".
И, делая самые большие усилия воображения, он все-таки не мог представить себе того зверского существа, которое бы был он сам, если бы не знал того, для чего он жил.
"Я искал ответа на мой вопрос.
А ответа на мой вопрос не могла мне дать мысль, -- она несоизмерима с вопросом.
Ответ мне дала сама жизнь, в моем знании того, что хорошо и что дурно.
А знание это я не приобрел ничем, но оно дано мне вместе со всеми, дано потому, что я ниоткуда не мог взять его.
Откуда взял я это?
Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего и не душить его?
Мне сказали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне сказали то, что было у меня в душе.
А кто открыл это?
Не разум.
Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний.
Это вывод разума.
А любить другого не мог открыть разум, потому что это неразумно". "Да, гордость", -- сказал он себе, переваливаясь на живот и начиная завязывать узлом стебли трав, стараясь не сломать их. "И не только гордость ума, а глупость ума. А главное -- плутовство, именно плутовство ума. Именно мошенничество ума", -- повторил он.
XIII.
И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее детьми.
Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в рот.
Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то, что они разрушают, и то, что труд этот делается для них, что если они будут бить чашки, то им не из чего будет пить чай, а если будут разливать молоко, то им нечего будет есть и они умрут с голоду.
И Левина поразило то спокойное, унылое недоверие, с которым дети слушали эти слова матери.
Они только были огорчены тем, что прекращена их занимательная игра, и не верили ни слову из того, что говорила мать.
Они и не могли верить, потому что не могли себе представить всего объема того, чем они пользуются, и потому не могли представить себе, что то, что они разрушают, есть то самое, чем они живут.
"Это все само собой, -- думали они, -- и интересного и важного в этом ничего нет, потому что это всегда было и будет.
И всегда все одно и то же.
Об этом нам думать нечего, это готово; а нам хочется выдумать что-нибудь свое и новенькое.