-- Дядя Костя! И мама идет, и дедушка, и Сергей Иваныч, и еще кто-то, -- говорили они, влезая на тележку.
-- Да кто?
-- Ужасно страшный!
И вот так руками делает, -- сказала Таня, поднимаясь в тележке и передразнивая Катавасова.
-- Да старый или молодой? -- смеясь, сказал Левин, которому представление Тани напоминало кого-то.
"Ах, только бы не неприятный человек!" -- подумал Левин.
Только загнув за поворот дороги и увидав шедших навстречу, Левин узнал Катавасова в соломенной шляпе, шедшего, точно так размахивая руками, как представляла Таня.
Катавасов очень любил говорить о философии, имея о ней понятие от естественников, никогда не занимавшихся философией; и в Москве Левин в последнее время много спорил с ним.
И один из таких разговоров, в котором Катавасов, очевидно, думал, что он одержал верх, было первое, что вспомнил Левин, узнав его.
"Нет, уж спорить и легкомысленно высказывать свои мысли ни за что не буду", -- подумал он.
Выйдя из тележки и поздоровавшись с братом и Катавасовым, Левин спросил про жену.
-- Она перенесла Митю в Колок (это был лес около дома).
Хотела устроить его там, а то в доме жарко, -- сказала Долли.
Левин всегда отсоветывал жене носить ребенка в лес, находя это опасным, и известие это было ему неприятно.
-- Носится с ним из места в место, -- улыбаясь, сказал князь. -- Я ей советовал попробовать снести его на ледник.
-- Она хотела прийти на пчельник.
Она думала, что ты там.
Мы туда идем, -- сказала Долли.
-- Ну, что ты делаешь? -- сказал Сергей Иванович, отставая от других и равняясь с братом.
-- Да ничего особенного.
Как всегда, занимаюсь хозяйством, -- отвечал Левин. -- Что же ты, надолго?
Мы так давно ждали.
-- Недельки на две.
Очень много дела в Москве.
При этих словах глаза братьев встретились, и Левин, несмотря на всегдашнее и теперь особенно сильное в нем желание быть в дружеских и, глав-- ное, простых отношениях с братом, почувствовал, что ему неловко смотреть на него.
Он опустил глаза и не знал, что сказать.
Перебирая предметы разговора такие,какие были бы приятны Сергею Ивановичу и отвлекли бы его от разговора о сербской войне и славянского воп-- роса, о котором он намекал упоминанием о занятиях в Москве, Левин заговорил о книге Сергея Ивановича.
-- Ну что, были рецензии о твоей книге? -- спросил он.
Сергей Иванович улыбнулся на умышленность вопроса.
-- Никто не занят этим, и я менее других, -- сказал он. -- Посмотрите, Дарья Александровна, будет дождик, -- прибавил он, указывая зонтиком на показавшиеся над макушами осин белые тучки.
И довольно было этих слов, чтобы то не враждебное, но холодное отношение друг к другу, которого Левин так хотел избежать, опять установилось между братьями.
Левин подошел к Катавасову.
-- Как хорошо вы сделали, что вздумали приехать, -- сказал он ему.
-- Давно собирался.
Теперь побеседуем, посмотрим.
Спенсера прочли?
-- Нет, не дочел, -- сказал Левин. -- Впрочем, мне он не нужен теперь.
-- Как так?
Это интересно.
Отчего?
-- То есть я окончательно убедился, что разрешения занимающих меня вопросов я не найду в нем и ему подобных.
Теперь...
Но спокойное и веселое выражение лица Катавасова вдруг поразило его, и ему так стало жалко своего настроения, которое он, очевидно, нарушал этим разговором, что он, вспомнив свое намерение, остановился.
-- Впрочем, после поговорим, -- прибавил он. -- Если на пчельник, то сюда, по этой тропинке, -- обратился он во всем.
Дойдя по узкой тропинке до нескошенной полянки, покрытой с одной стороны сплошной яркой иван-да-марьей, среди которой часто разрослись темно-зеленые высокие кусты чемерицы, Левин поместил своих гостей в густой свежей тени молодых осинок, на скамейке и обрубках, нарочно приготовленных для посетителей пчельника, боящихся пчел, а сам пошел на осек, чтобы принести детям и большим хлеба, огурцов и свежего меда.
Стараясь делать как можно меньше быстрых движений и прислушиваясь к пролетавшим все чаще и чаще мимо него пчелам, он дошел по тропинке до избы.
У самых сеней одна пчела завизжала, запутавшись ему в бороду, но он осторожно выпростал ее.
Войдя в тенистые сени, он снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув руки в карманы, вышел на огороженный пчельник, в котором правильными рядами, привязанные к кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые, посаженные в нынешнем году.
Перед летками ульев рябили в глазах кружащиеся и толкущиеся на одном месте, играющие пчелы и трутни, и среди их, всь в одном направлении, туда в лес на цветущую липу и назад к ульям, пролетали рабочие пчелы с взяткой и за взяткой.
В ушах не переставая отзывались разнообразные звуки то занятой делом, быстро пролетающей рабочей пчелы, то трубящего, празднующего трутня, то встревоженных, оберегающих от врага свое достояние, сбирающихся жалить пчел-караульщиц.