Вот и Константин.
-- Личные мнения тут ничего не значат, -- сказал Сергей Иваныч, -- нет дела до личных мнений, когда вся Россия -- народ выразил свою волю.
-- Да извините меня.
Я этого не вижу. Народ и знать не знает, -- сказал князь.
-- Нет, папа... как же нет?
А в воскресенье в церкви? -- сказала Долли, прислушиваясь.к разговору. -- Дай, пожалуйста, полотенце, -- сказала она старику, с улыбкой смотревшему на детей. -- Уж не может быть, чтобы все...
-- Да что же в воскресенье в церкви?
Священнику велели прочесть.
Он прочел.
Они ничего не поняли, вздыхали, как при всякой проповеди, -- продолжал князь. -- Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное дело в церкви, ну они вынули по копейке и дали. А на что -- они сами не знают.
-- Народ не может не знать; сознание своих судеб всегда есть в народе, и в такие минуты, как нынешние, оно выясняется ему, -- утвердительно сказал Сергей Иванович, взглядывая на старика пчельника.
Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высоты своего роста глядя на господ, очевидно ничего не понимая и не желая понимать.
-- Это так точно, -- значительно покачивая головой, сказал он на слова Сергея Ивановича.
-- Да вот спросите у него.
Он ничего не знает и не думает, -- сказал Левин. -- Ты слышал, Михайлыч, об войне? -- обратился он к нему. -- Вот что в церкви читали?
Ты что же думаешь?
Надо нам воевать за христиан?
-- Что ж нам думать?
Александр Николаевич, император, нас обдумал, он нас и обдумает во всех делах.Ему видней...
Хлебушка не принесть ли еще?
Парнишке еще дать? -- обратился он к Дарье Александровне, указывая на Гришу, который доедал корку.
-- Мне не нужно спрашивать, -- сказал Сергей Иванович, -- мы видели и видим сотни и сотни людей, которые бросают все, чтобы послужить правому делу, приходят со всех сторон России и прямо и ясно выражают свою мысль и цель.
Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят зачем.
Что же это значит?
-- Значит, по-моему, -- сказал начинавший горячиться Левин, -- что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы -- в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию...
-- Я тебе говорю, что не сотни и не люди бесшабашные, а лучшие представители народа! -- сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто он защищал последнее свое достояние. -- А пожертвования?
Тут уж прямо весь народ выражает свою волю.
-- Это слово "народ" так неопределенно, -- сказал Левин. -- Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело.
Остальные же восемьдесят миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою волю.
Какое же мы имеем право говорить, что это воля народа?
XVI.
Опытный в диалектике Сергей Иванович, не возражая, тотчас же перенес разговор в другую область.
-- Да, если ты хочешь арифметическим путем узнать дух народа, то, разумеется, достигнуть этого очень трудно.
И подача голосов не введена у нас и не может быть введена, потому что не выражает воли народа; но для этого есть другие пути.
Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем.
Не говорю уже о тех подводных течениях, которые двинулись в стоячем море народа и которые ясны для всякого непредубежденного человека; взгляни на общество в тесном смысле.
Все разнообразнейшие партии мира интеллигенции, столь враждебные прежде, все слились в одно.
Всякая рознь кончилась, все общественные органы говорят одно и одно, все почуяли стихийную силу, которая захватила их и несет в одном направлении.
-- Да это газеты все одно говорят, -- сказал князь. -- Это правда.
Да уж так-то все одно, что точно лягушки перед грозой.
Из-за них и не слыхать ничего.
-- Лягушки ли, не лягушки, -- я газет не издаю и защищать их не хочу; но я говорю о единомыслии в мире интеллигенции, -- сказал Сергей Иванович, обращаясь к брату.
Левин хотел отвечать, но старый князь перебил его.
-- Ну, про это единомыслие еще другое можно сказать, -- сказал князь. -- Вот у меня зятек, Степан Аркадьич, вы его знаете, Он теперь получает место члена от комитета комиссии и еще что-то, я не помню.
Только делать там нечего -- что ж, Долли, это не секрет! -- а восемь тысяч жалованья.
Попробуйте, спросите у него, полезна ли его служба, -- он вам докажет, что самая нужная.
И он правдивый человек, но нельзя же не верить в пользу восьми тысяч.
-- Да, он просил передать о получении места Дарье Александровне, -- недовольно сказал Сергей Иванович, полагая, что князь говорит некстати.
-- Так-то и единомыслие газет.
Мне это растолковали: как только война, то им вдвое дохода.