-- Нет, благодарствуйте.
-- Куда же отвести вас?
-- Каренина тут, кажется... отведите меня к ней,
-- Куда прикажете.
И Корсунский завальсировал, умеряя шаг, прямо на толпу в левом углу залы, приговаривая:
"Pardon, mesdames, pardon, pardon, mesdames ", и, лавируя между морем кружев, тюля и лент и не зацепив ни за перышко, повернул круто свою даму, так что открылись ее тонкие ножки в ажурных чулках, а шлейф разнесло опахалом и закрыло им колени Кривину.
Корсунский поклонился, выпрямил открытую грудь и подал руку, чтобы провести ее к Анне Аркадьевне.
Кити, раскрасневшись, сняла шлейф с колен Кривина и, закруженная немного, оглянулась, отыскивая Анну.
Анна была не в лиловом, как того непременно хотела Кити, а в черном, низко срезанном бархатном платье, открывавшем ее точеные, как старой слоновой кости, полные плечи и грудь и округлые руки с тонкою крошечною кистью.
Все платье было обшито венецианским гипюром.
На голове у нее, в черных волосах, своих без примеси, была маленькая гирлянда анютиных глазок и такая же на черной ленте пояса между белыми кружевами.
Прическа ее была незаметна.
Заметны были только, украшая ее, эти своевольные короткие колечки курчавых волос, всегда выбивавшиеся на затылке и висках.
На точеной крепкой шее была нитка жемчугу.
Кити видела каждый день Анну, была влюблена в нее и представляла себе ее непременно в лиловом.
Но теперь, увидав ее в черном, она почувствовала, что не понимала всей ее прелести.
Она теперь увидала ее совершенно новою и неожиданною для себя.
Теперь она поняла, что Анна не могла быть в лиловом и что ее прелесть состояла именно в том, что она всегда выступала из своего туалета, что туалет никогда не мог быть виден на ней.
И черное платье с пышными кружевами не было видно на ней; это была только рамка, и была видна только она, простая, естественная, изящная и вместе веселая и оживленная.
Она стояла, как и всегда, чрезвычайно прямо держась, и, когда Кити подошла к этой кучке, говорила с хозяином дома, слегка поворотив к нему голову.
-- Нет, я не брошу камня, -- отвечала она ему на что-то, -- хотя я не понимаю, -- продолжала она, пожав плечами, и тотчас же с нежною улыбкой покровительства обратилась к Кити.
Беглым женским взглядом окинув ее туалет, она сделала чуть заметное, но понятное для Кити, одобрительное ее туалету и красоте движенье головой. -- Вы и в залу входите, танцуя, -- прибавила она.
-- Это одна из моих вернейших помощниц, -- сказал Корсунский, кланяясь Анне Аркадьевне, которой он не видал еще. -- Княжна помогает сделать бал веселым и прекрасным.
Анна Аркадьевна, тур вальса, -- сказал он, нагибаясь.
-- А вы знакомы? -- спросил хозяин.
-- С кем мы не знакомы?
Мы с женой как белые волки, нас все знают, -- отвечал Корсунский. -- Тур вальса, Анна Аркадьевна.
-- Я не танцую, когда можно не танцевать, -- сказала она.
-- Но нынче нельзя, -- отвечал Корсунский.
В это время подходил Вронский.
-- Ну, если нынче нельзя не танцевать, так пойдемте, -- сказала она, не замечая поклона Вронского, и быстро подняла руку на плечо Корсунского.,
"За что она недовольна им?" -- подумала Кити, заметив, что Анна умышленно не ответила на поклон Вронского.
Вронский подошел к Кити, напоминая ей о первой кадрили и сожалея, что все это время не имел удовольствия ее видеть.
Кити смотрела, любуясь, на вальсировавшую Анну и слушала его.
Она ждала, что он пригласит ее на вальс, но он не пригласил, и она удивленно взглянула на него.
Он покраснел и поспешно пригласил вальсировать, но только что он обнял ее тонкую талию и сделал первый шаг, как вдруг музыка остановилась.
Кити посмотрела на его лицо, которое было на таком близком от нее расстоянии, и долго потом, чрез несколько лет, этот взгляд, полный любви, которым она тогда взглянула на него и на который он не ответил ей, мучительным стыдом резал ее сердце.
-- Pardon, pardon! Вальс, вальс!-- закричал с другой стороны залы Корсунский и, подхватив первую попавшуюся барышню, стал сам танцевать.
XXIII.
Вронский с Кити прошел несколько туров вальса.
После вальса Кити подошла к матери и едва успела сказать несколько слов с Нордстон, как Вронский уже пришел за ней для первой кадрили.
Во время кадрили ничего значительного не было сказано, шел прерывистый разговор то о Корсунских, муже и жене, которых он очень забавно описывал, как милых сорокалетних детей, то о будущем общественном театре, и только один раз разговор затронул ее за живое, когда он спросил о Левине, тут ли он, и прибавил, что он очень понравился. ему.
Но Кити и не ожидала большего от кадрили.
Она ждала с замиранием сердца мазурки.
Ей казалось, что в мазурке все должно решиться.
То, что он во время кадрили не пригласил ее на мазурку, не тревожило ее.
Она была уверена, что она танцует мазурку с ним, как и на прежних балах, и пятерым отказала мазурку, говоря, что танцует.
Весь бал до последней кадрили был для Кити волшебным сновидением радостных цветов, звуков и движений.
Она не танцевала, только когда чувствовала себя слишком усталою и просила отдыха.
Но, танцуя последнюю кадриль с одним из скучных юношей, которому нельзя было отказать, ей случилось быть vis-a-vis с Вронским и Анной.