Теперь, напротив, чувство радости и успокоения было живее, чем прежде, а мысль не поспевала за чувством.
Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем уже небе и вдруг вспомнил:
"Да, глядя на небо, я думал о том, что свод, который я вижу, не есть неправда, и при этом что-то я не додумал, что-то я скрыл от себя, -- подумал он. -- Но что бы там ни было, возражения не может быть.
Стоит подумать -- и все разъяснится!"
Уже входя в детскую, он вспомнил, что такое было то, что он скрыл от себя.
Это было то, что если главное доказательство божества есть его откровение о том,что есть добро, то почему это откровение ограничивается одною христианскою церковью?
Какое отношение к этому откровению имеют верования буддистов, магометан, тоже исповедующих и делающих добро?
Ему казалось, что у него есть ответ на этот вопрос; но он не успел еще сам себе выразить его, как уже вошел в детскую.
Кити стояла с засученными рукавами у ванны над полоскавшимся в ней ребенком и, заслышав шаги мужа, повернув к нему лицо, улыбкой звала его к себе.
Одною рукою она поддерживала под голову плавающего на спине и корячившего ножонки пухлого ребенка, другою она, равномерно напрягая мускул, выжимала на него губку.
-- Ну вот, посмотри, посмотри! -- сказала она,когда муж подошел к ней. -- Агафья Михайловна права.
Узнает.
Дело шло о том, что Митя с нынешнего дня, очевидно, несомненно уже узнавал всех своих.
Как только Левин подошел к ванне, ему тотчас же был представлен опыт, и опыт вполне удался.
Кухарка, нарочно для этого призванная, нагнулась к ребенку.
Он нахмурился и отрицательно замотал головой.
Кити нагнулась к нему, -- он просиял улыбкой, уперся ручками в губку и запрукал губами, производя такой довольный и странный звук, что не только Кити и няня, но и Левин пришел в неожиданное восхищение.
Ребенка вынули на одной руке из ванны, окатили водой, окутали простыней, вытерли и после пронзительного крика подали матери.
-- Ну, я рада, что ты начинаешь любить его, -- сказала Кити мужу, после того как она с ребенком у груди спокойно уселась на привычном месте. -- Я очень рада.
А то это меня уже начинало огорчать.
Ты говорил, что ничего к нему не чувствуешь.
-- Нет, разве я говорил, что я не чувствую?
Я только говорил, что я разочаровался. -- Как, в нем разочаровался? -- Не то что разочаровался в нем, а в своем чувстве; я ждал больше.
Я ждал, что, как сюрприз, распустится во мне новое приятное чувство.
И вдруг вместо этого -- гадливость, жалость...
Она внимательно слушала его через ребенка, надевая на тонкие пальцы кольца, которые она снимала, чтобы мыть Митю.
-- И главное, что гораздо больше страха и жалости, чем удовольствия.
Нынче после этого страха во время грозы я понял, как я люблю его.
Кити просияла улыбкой.
-- А ты очень испугался? -- сказала она. -- И я тоже, но мне теперь больше страшно, как уж прошло.
Я пойду посмотреть дуб.
А как мил Катавасов!
Да и вообще целый день было так приятно.
И ты с Сергеем Иванычем так хорош, когда ты захочешь...
Ну, иди к ним.
А то после ванны здесь всегда жарко и пар...
XIX.
Выйдя из детской и оставшись один, Левин тотчас же опять вспомнил ту мысль, в которой было что-то неясно.
Вместо того чтобы идти в гостиную, из которой слышны были голоса, он остановился на террасе и, облокотившись на перила, стал смотреть на небо.
Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч.
Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния и слышался дальний гром.
Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением.
При каждой вспышке молнии не только Млечный Путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой, появлялись на тех же местах.
"Ну, что же смущает меня?" -- сказал себе Левин, вперед чувствуя, что разрешение его сомнений, хотя он не знает еще его, уже готово в его душе.
"Да, одно очевидное, несомненное проявление божества -- это законы добра, которые явлены миру откровением, и которые я чувствую в себе, и в признании которых я не то что соединяюсь, а волею-неволею соединен с другими людьми в одно общество верующих, которое называют церковью.
Ну, а евреи, магометане, конфуцианцы, буддисты -- что же они такое? -- задал он себе тот самый вопрос,который и казался ему опасным.
-- Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без которого жизнь не имеет смысла? -- Он задумался, но тотчас же поправил себя. -- Но о чем же я спрашиваю? -- сказал он себе. -- Я спрашиваю об отношении к божеству всех разнообразных верований всего человечества.
Я спрашиваю об общем проявлении бога для всего мира со всеми этими туманными пятнами.
Что же я делаю?
Мне лично, моему сердцу открыто несомненно знание, непостижимое разумом, а я упорно хочу разумом и словами выразить это знание.