Дверь двенадцатого нумера была полуотворена, и оттуда, в полосе света, выходил густой дым дурного и слабого табаку и слышался незнакомый Левину голос; но Левин тотчас же узнал, что брат тут; он услыхал его покашливанье.
Когда он вошел в дверь, незнакомый голос говорил.
-- Все зависит от того, насколько разумно и сознательно поведется дело.
Константин Левин заглянул в дверь и увидел, что говорит с огромной шапкой волос молодой человек в поддевке, а молодая рябоватая женщина, в шерстяном платье без рукавчиков и воротничков, сидит на диване.
Брата не видно было.
У Константина больно сжалось сердце при мысли о том, в среде какие чужих людей живет его брат.
Никто не услыхал его, и Константин, снимая калоши, прислушивался к тому, что говорил господин в поддевке.
Он говорил о каком-то предприятии.
-- Ну, черт их дери, привилегированные классы, -- прокашливаясь, проговорил голос брата. -- Маша! Добудь ты нам поужинать и дай вина, если ос-- талось, а то пошли.
Женщина встала, вышла за перегородку и увидала Константина.
-- Какой-то барин, Николай Дмитрич, -- сказала она.
-- Кого нужно? -- сердито сказал голос Николая Левина.
-- Это я, -- отвечал Константин Левин, выходя на свет.
-- Кто я? -- еще сердитее повторил голос Николая.
Слышно было, как он быстро встал, зацепив за что-то, и Левин увидал перед собою в дверях столь знакомую и все-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутуловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.
Он был еще худее, чем три года тому назад, когда Константин Левин видел его в последний раз.
На нем был короткий сюртук. И руки и широкие кости казались еще огромнее.
Волосы стали реже, те же прямые усы висели на губы, те же глаза странно и наивно смотрели на вошедшего.
-- А, Костя! -- вдруг проговорил он, узнав брата, и глаза его засветились радостью.
Но в ту же секунду он оглянулся на молодого человека и сделал столь знакомое Константину судорожное движение головой и шеей, как будто галстук жал его; и совсем другое, дикое, страдальческое и жестокое выражение остановилось на его исхудалом лице.
-- Я писал и вам и Сергею Иванычу, что я вас не знаю и не хочу знать.
Что тебе, что вам нужно?
Он был совсем не такой, каким воображал его Константин.
Самое тяжелое и дурное в его характере, то, что делало столь трудным общение с ним, было позабыто Константином Левиным, когда он думал о нем; и теперь, когда увидел его лицо, в особенности это судорожное поворачиванье головы, он вспомнил все это.
-- Мне ни для чего не нужно видеть тебя, -- робко отвечал он. -- Я просто приехал тебя видеть.
Робость брата, видимо, смягчила Николая.
Он дернулся губами.
-- А, ты так? -- сказал он. -- Ну, входи, садись.
Хочешь ужинать?
Маша, три порции принеси.
Нет, постой.
Ты знаешь, кто это? -- обратился он к брату, указывая на господина в поддевке, -- это господин Крицкий, мой друг еще из Киева, очень замечательный человек.
Его, разумеется, преследует полиция, потому что он не подлец.
И он оглянулся по своей привычке на всех бывших в комнате.
Увидав, что женщина, стоявшая в дверях, двинулась было идти, он крикнул ей:
"Постой, я сказал".
И с тем неуменьем, с тою нескладностью разговора, которые так знал Константин, он, опять оглядывая всех, стал рассказывать брату историю Крицкого: как его выгнали из университета за то, что он завел общество вспоможения бедным студентам и воскресные школы, и как потом он поступил в народную школу учителем, и как его оттуда также выгнали, и как потом судили за что-то.
-- Вы Киевского университета? -- сказал Константин Левин Крицкому, чтобы прервать установившееся неловкое молчание.
-- Да, Киевского был, -- насупившись, сердито говорил Крицкий.
-- А эта женщина, -- перебил его Николай Левин, указывая на нее, -- моя подруга жизни, Марья Николаевна.
Я взял ее из дома, -- и он дернулся шеей, говоря это. -- Но люблю ее и уважаю и всех, кто меня хочет знать, -- прибавил он, возвышая голос и хмурясь, -- прошу любить и уважать ее.
Она все равно что моя жена, все равно.
Так вот, ты знаешь, с кем имеешь дело.
И если думаешь, что ты унизишься, так вот бог, а вот порог.
И опять глаза его вопросительно обежали всех.
-- Отчего же я унижусь, я не понимаю.
-- Так вели, Маша, принести ужинать: три порции, водки и вина...
Нет, постой...
Нет, не надо...
Иди.