Легавая сука Ласка, чуть не сбив с ног Кузьму, выскочила тоже и визжала, терлась об его колени, поднималась и хотела и не смела положить передние лапы ему на грудь.
-- Скоро ж, батюшка, вернулись, -- сказала Агафья Михайловна.
-- Соскучился, Агафья Михайловна.
В гостях хорошо, а дома лучше, -- отвечал он ей и прошел в кабинет.
Кабинет медленно осветился внесенной свечой.
Выступили знакомые подробности: оленьи рога, полки с книгами, зеркало печи с отдушником, который давно надо было починить, отцовский диван, большой стол, на столе открытая книга, сломанная пепельница, тетрадь с его почерком.
Когда он увидал все это, на него нашло на минуту сомнение в возможности устроить ту новую жизнь, о которой он мечтал дорогой.
Все эти следы его жизни как будто охватили его и говорили ему:
"Нет, ты не уйдешь от нас и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое не далось и невозможно тебе".
Но это говорили его вещи, другой же голос в душе говорил, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать все возможно.
И, слушаясь этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя в состояние бодрости.
За дверью заскрипели шаги.
Он поспешно поставил гири.
Вошел приказчик и сказал, что все, слава богу, благополучно, но сообщил, что греча в новой сушилке подгорела.
Известие это раздражило Левина.
Новая сушилка была выстроена и частью придумана Левиным.
Приказчик был всегда против этой сушилки и теперь со скрытым торжеством объявлял, что греча подгорела.
Левин же был твердо убежден, что если она подгорела, то потому только, что не были приняты те меры, о которых он сотни раз приказывал.
Ему стало досадно, и он сделал выговор приказчику.
Но было одно важное и радостное событие: отелилась Пава, лучшая, дорогая, купленная с выставки корова.
-- Кузьма, дай тулуп.
А вы велите-ка взять фонарь, я пойду взгляну, -- сказал он приказчику.
Скотная для дорогих коров была сейчас за домом.
Пройдя через двор мимо сугроба у сирени, он подошел к скотной.
Пахнуло навозным теплым паром, когда отворилась примерзшая дверь, и коровы, удивленные непривычным светом фонаря, зашевелились на свежей соломе...
Мелькнула гладкая черно-пегая широкая спина голландки.
Беркут, бык, лежал с своим кольцом в губе и хотел было встать, но раздумал и только пыхнул раза два, когда проходили мимо.
Красная красавица, громадная, как гиппопотам, Пава, повернувшись задом, заслоняла от входивших теленка и обнюхивала его.
Левин вошел в денник, оглядел Паву и поднял красно-пегого теленка на его шаткие длинные ноги.
Взволнованная Пава замычала было, но успокоилась, когда Левин подвинул к ней телку, и, тяжело вздохнув, стала лизать ее шершавым языком.
Телка, отыскивая, подталкивала носом под пах свою мать и крутила хвостиком.
-- Да сюда посвети, Федор, сюда фонарь, -- говорил Левин, оглядывая телку. -- В мать! Даром что мастью в отца.
Очень хороша.
Длинна и пашиста.
Василий Федорович, ведь хороша? -- обращался он к приказчику, совершенно примиряясь с ним за гречу под влиянием радости за телку.
-- В кого же дурной быть?
А Семен рядчик на другой день вашего отъезда пришел.
Надо будет порядиться с ним, Константин Дмитрич, -- сказал приказчик. -- Я вам прежде докладывал про машину.
Один этот вопрос ввел Левина во все подробности хозяйства, которое было большое и сложное, и он прямо из коровника пошел в контору и, поговорив с приказчиком и с Семеном рядчиком, вернулся домой и прямо прошел наверх в гостиную.
XXVII.
Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал весь дом.
Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина.
Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать.
Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
Левин едва помнил свою мать.
Понятие о ней было для него священным воспоминанием, и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать.
Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему семью.
Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых, для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел; для Левина это было главным делом жизни, от которого зависело все ее счастье.
И теперь от этого нужно было отказаться!
Когда он вошел в маленькую гостиную, где всегда пил чай, и уселся в своем кресле с книгою, а Агафья Михайловна принесла ему чаю и со своим обычным: