"А я сяду, батюшка", села на стул у окна, он почувствовал что, как ни странно это было, он не расстался с своим мечтами и что он без них жить не может.
С ней ли, с другою ли, но это будет.
Он читал книгу, думал о том, что читал, останавливаясь, чтобы слушать Агафью Михайловну, которая без устали болтала; и вместе с тем разные картины хозяйства и будущей семейной жизни без связи представлялись его воображению.
Он чувствовал, что в глубине его души что-то устанавливалось, умерялось и укладывалось.
Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор бога забыл и на те деньги, что ему подарил Левин, чтобы лошадь купить, пьет без просыпу и жену избил до смерти; он слушал и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыслей, возбужденных чтением.
Это была книга Тиндаля о теплоте.
Он вспоминал свои осуждения Тиндалю за его самодовольство в ловкости производства опытов и за то, что ему недостает философского взгляда.
И вдруг всплывала радостная мысль:
"Через два года будут у меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех -- чудо!"
Он опять взялся за книгу.
"Ну хорошо, электричество и теплота одно и то ж, но возможно ли в уравнении для решения вопроса поставить одну величину вместо другой?
Нет.
Ну так что же?
Связь между всеми силами природы и так чувствуется инстинктом...
Особенно приятно, как Павина дочь будет уже красно-пегою коровой, и все стадо, в которое п о д с ы п а т ь этих трех...
Отлично!
Выйти с женой и гостями встречать стадо...
Жена скажет: мы с Костей, как ребенка, выхаживали эту телку.
Как это может вас так интересовать? скажет гость.
Все, что его интересует, интересует меня.
Но кто она?"
И он вспоминал то, что произошло в Москве...
"Ну что же делать?..
Я не виноват.
Но теперь все пойдет по-новому.
Это вздор, что не допустит жизнь, что прошедшее не допустит.
Надо биться, чтобы лучше, гораздо лучше жить..."
Он приподнял голову и задумался.
Старая Ласка, еще не совсем переварившая радость его приезда и бегавшая, чтобы полаять на дворе, вернулась, махая хвостом и внося с собой запах воздуха, подошла к нему, подсунула голову под его руку, жалобно подвизгивая и требуя, чтоб он поласкал ее.
-- Только не говорит, -- сказала Агафья Михайловна. -- А пес... Ведь понимает же, что хозяин приехал и ему скучно.
-- Отчего же скучно?
-- Да разве я не вижу, батюшка?
Пора мне господ знать.
Сызмальства в господах выросла.
Ничего, батюшка. Было бы здоровье да совесть чиста.
Левин пристально смотрел на нее, удивляясь тому, как она поняла его мысли.
-- Что ж, принесть еще чайку? -- сказала она и, взяв чашку, вышла.
Ласка все подсовывала голову под его руку.
Он погладил ее, и она тут же у ног его свернулась кольцом, положив голову на высунувшуюся заднюю лапу.
И в знак того, что теперь все хорошо и благополучно, она слегка раскрыла рот, почмокала губами и, лучше уложив около старых зуб липкие губы, затихла в блаженном спокойствии.
Левин внимательно следил за этим последним ее движением.
"Так-то и я!-- сказал он себе, -- так-то и я!
Ничего...
Все хорошо".
XXVIII.
После бала, рано утром, Анна Аркадьевна послала мужу телеграмму о своем выезде из Москвы в тот же день.
-- Нет, мне надо, надо ехать, -- объясняла она невестке перемену своего намерения таким тоном, как будто она вспомнила столько дел, что не перечтешь, -- нет, уж лучше нынче!
Степан Аркадьич не обедал дома, но обещал приехать проводить сестру в семь часов.
Кити тоже не приехала, прислав записку, что у нее голова болит.
Долли и Анна обедали одни с детьми и англичанкой.