Потому ли, что дети непостоянны или очень чутки и почувствовали, что Анна в этот день совсем не такая, как в тот, когда они так полюбили ее, что она уже не занята ими, -- но только они вдруг прекратили свою игру с тетей и любовь к ней, и их совершенно не занимало то, что она уезжает.
Анна все утро была занята приготовлениями к отъезду.
Она писала записки к московским знакомым, записывала свои счеты и укладывалась.
Вообще Долли казалось, что она не в спокойном духе, а в том духе заботы, который Долли хорошо знала за собой и который находит не без причины и большею частью прикрывает недовольство собою.
После обеда Анна пошла одеваться в свою комнату, и Долли пошла за ней.
-- Какая ты нынче странная!-- сказала ей Долли
-- Я? ты находишь?
Я не странная, но я дурная.
Эх, бывает со мной.
Мне все хочется плакать.
Это очень глупо, но это проходит, -- сказала быстро Анна и нагнула покрасневшее лицо к игрушечному мешочку, в который она укладывала ночной чепчик и батистовы платки.
Глаза ее особенно блестели и беспрестанно подергивались слезами. -- Так мне из Петербурга не хотелось уезжать, а теперь отсюда не хочется.
-- Ты приехала сюда и сделала доброе дело, -- сказала Долли, внимательно высматривая ее.
Анна посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.
-- Не говори этого, Долли.
Я ничего не сделала, не могла сделать.
Я часто удивляюсь, зачем люди сговорились портить меня.
Что я сделала и что могла сделать?
У тебя в сердце нашлось столько любви, чтоб простить...
-- Без тебя бог знает что бы было!
Какая ты счастливая, Анна!-- сказала Долли. -- У тебя все в душе ясно и хорошо.
-- У каждого есть в душе свои skeletons, как говорят англичане.
-- Какие же у тебя skeletons?
У тебя все так ясно.
-- Есть!-- вдруг сказала Анна, и неожиданно после слез хитрая, смешливая улыбка сморщила ее губы.
-- Ну, так они смешные, твои skeletons, а не мрачные, -- улыбаясь, сказала Долли.
-- Нет, мрачные.
Ты знаешь, отчего я еду нынче, а не завтра?
Это признание, которое меня давило, я хочу тебе его сделать, -- сказала Анна, ре-- шительно откидываясь на кресле и глядя прямо в глаза Долли.
И, к удивлению своему, Долли увидала, что Анна покраснела до ушей, до вьющихся черных колец волос на шее.
-- Да, -- продолжала Анна. -- Ты знаешь, отчего Кити не приехала обедать?
Она ревнует ко мне.
Я испортила... я была причиной того, что бал этот был для нее мученьем, а не радостью.
Но, право, право, я не виновата, или виновата немножко, -- сказала она, тонким голосом протянув слово "немножко".
-- О, как ты это похоже сказала на Стиву!-- смеясь, сказала Долли.
Анна оскорбилась.
-- О нет, о нет!
Я не Стива, -- сказала она, хмурясь. -- Я оттого говорю тебе, что я ни на минуту даже не позволяю себе сомневаться в себе, -- сказала Анна.
Но в ту минуту, когда она выговаривала эти слова, она чувствовала, что они несправедливы; она не только сомневалась в себе, она чувствовала волнение при мысли о Вронском и уезжала скорее, чем хотела, только для того, чтобы больше не встречаться с ним.
-- Да, Стива мне говорил, что ты с ним танцевала мазурку и что он...
-- Ты не можешь себе представить, как это смешно вышло.
Я только думала сватать, и вдруг совсем другое.
Может быть, я против воли...
Она покраснела и остановилась.
-- О, они это сейчас чувствуют!-- сказала Долли.
-- Но я была бы в отчаянии, если бы тут было что-нибудь серьезное с его стороны, -- перебила ее Анна. -- И я уверена, что это все забудется и Кити перестанет меня ненавидеть.
-- Впрочем, Анна, по правде тебе сказать, я не очень желаю для Кити этого брака.
И лучше, чтоб это разошлось, если он, Вронский, мог влюбиться в тебя в один день.
-- Ах, боже мой, это было бы так глупо!-- сказала Анна, и опять густая краска удовольствия выступила на ее лице, когда она услыхала занимавшую ее мысль, выговоренную словами. -- Так вот, я и уезжаю, сделав себе врага в Кити, которую я так полюбила.
Ах, какая она милая!