Анна любила ее, но нынче она как будто в первый раз увидела ее со всеми ее недостатками.
-- Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь? -- спросила графиня Лидия Ивановна, только что вошла в комнату.
-- Да, все это кончилось, но все это и было не так важно, как мы думали, -- отвечала Анна. -- Вообще моя belle soeur слишком решительна.
Но графиня Лидия Ивановна, всем до нее не касавшимся интересовавшаяся, имела привычку никогда не слушать того, что ее интересовало; она перебила Анну
-- Да, много горя и зла на свете, а я так измучена нынче.
-- А что? -- спросила Анна, стараясь удержать улыбку.
-- Я начинаю уставать от напрасного ломания копий за правду и иногда совсем развинчиваюсь.
Дело сестричек (это было филантропическое, религиозно-патриотическое учреждение) пошло было прекрасно, но с этими господами ничего невозможно сделать, -- прибавила графиня Лидия Ивановна с насмешливою покорностью судьбе. -- Они ухватились за мысль, изуродовали ее и потом обсуждают так мелко и ничтожно.
Два-три человека, ваш муж в том числе, понимают все значение этого дела, а другие только роняют.
Вчера мне пишет Правдин...
Правдин был известный панславист за границей, и графиня Лидия Ивановна рассказала содержание письма.
Затем графиня рассказала еще неприятности и козни против дела соединения церквей и уехала торопясь, как ей в этот день приходилось быть еще на заседании одного общества и в Славянском комитете.
"Ведь все это было и прежде; но отчего я не замечала этого прежде? -- сказала себе Анна. -- Или очень раздражена нынче?
А в самом деле, смешно: цель добродетель, она христианка, а она все сердится всь у нее враги и всь враги по христианству и добродетели".
После графини Лидии Ивановны приехала приятельница, жена директора, и рассказала все городские новости.
В три часа и она уехала, обещаясь приехать к обеду.
Алексей Александрович был в министерстве.
Оставшись одна, Анна дообеденное время употребила на то, чтобы присутствовать при обеде сына (он обедал отдельно) и чтобы привести в порядок свои вещи, прочесть и ответить на записки и письма, которые у нее скопились на столе.
Чувство беспричинного стыда, которое она испытывала дорогой, и волнение совершенно исчезли.
В привычных условиях жизни она чувствовала себя опять твердою и безупречною.
Она с удивлением вспомнила свое вчерашнее состояние.
"Что же было?
Ничего.
Вронский сказал глупость, которой легко положить конец, и я ответила так, как нужно было.
Говорить об этом мужу не надо и нельзя.
Говорить об этом -- значит придавать важность тому, что ее не имеет".
Она вспомнила, как она рассказала почти признание, которое ей сделал в Петербурге молодой подчиненный ее мужа, и как Алексей Александрович ответил, что, живя в свете, всякая женщина может подвергнуться этому, но что он доверяется вполне ее такту и никогда не позволит себе унизить ее и себя до ревности.
"Стало быть, незачем говорить?
Да, слава богу, и нечего говорить", -- сказала она себе.
XXXIII.
Алексей Александрович вернулся из министерства в четыре часа, но, как это часто бывало, не успел войти к ней.
Он прошел в кабинет принимать дожидавшихся просителей и подписать некоторые бумаги, принесенные правителем дел.
К обеду (всегда человека три обедали у Карениных) приехали: старая кузина Алексея Александровича, директор департамента с женой и один молодой человек, рекомендованный Алексею Александровичу на службу.
Анна вышла в гостиную, чтобы занимать их.
Ровно в пять часов бронзовые часы Петра I не успели добить пятого удара, как вышел Алексей Александрович в белом галстуке и во фраке с двумя звездами, так как сейчас после обеда ему надо было ехать.
Каждая минута жизни Алексея Александровича была занята и распределена.
И для того чтоб успевать сделать то, что ему предстояло каждый день, он держался строжайшей аккуратности.
"Без поспешности и без отдыха" -- было его девизом.
Он вошел в залу, раскланялся со всеми и поспешно сел, улыбаясь жене.
-- Да, кончилось мое уединение.
Ты не поверишь, как неловко (он ударил на слове неловко) обедать одному.
За обедом он поговорил с женой о московских делах с насмешливою улыбкой спрашивал о Степане Аркадьиче; но разговор шел преимущественно общий, о петербургских служебных и общественных делах.
После обеда он провел полчаса с гостями и, опять с улыбкой пожал руку жене, вышел и уехал в совет.
Анна не поехала в этот раз ни к княгине Бетси Тверской, которая, узнав о ее приезде, звала ее вечером, ни в театр, где нынче была у нее ложа.
Она не поехала преимущественно потому, что платье, на которое она рассчитывала, было не готово.
Вообще, занявшись после отъезда гостей своим туалетом, Анна была очень раздосадована.
Пред отъездом в Москву она, вообще мастерица одеваться не очень дорого, отдала модистке для переделки три платья.
Платье нужно было так переделать, чтоб их нельзя было узнать и они должны были быть готовы уже три дня тому назад.
Оказалось, что два платья были совсем не готовы, а одно переделано не так, как того хотела Анна.
Модистка приехала объясняться, утверждая, что так будет лучше, и Анна разгорячилась так, что ей потом совестно было вспоминать.