Баронесса, кофею ему из нового кофейника.
Вот не ждали!
Надеюсь, ты доволен украшением твоего кабинета, -- сказал он, указывая на баронессу. -- Вы ведь знакомы?
-- Еще бы!-- сказал Вронский, весело улыбаясь и пожимая маленькую ручку баронессы. -- Как же! старый друг.
-- Вы домой с дороги, -- сказала баронесса, -- так я бегу.
Ах, я уеду сию минуту, если я мешаю.
-- Вы дома там, где вы, баронесса, -- сказал Вронский. -- Здравствуй, Камеровский, -- прибавил он, холодно пожимая руку Камеровского.
-- Вот вы никогда не умеете говорить такие хорошенькие вещи, -- обратилась баронесса к Петрицкому.
-- Нет, отчего же?
После обеда и я скажу не хуже.
-- Да после обеда нет заслуги!
Ну, так я вам дам кофею, идите умывайтесь и убирайтесь, -- сказала баронесса, опять садясь и заботливо поворачивая винтик в новом кофейнике. -- Пьер, дайте кофе, -- обратилась она к Петрицкому, которого она называла Пьер, по его фамилии Петрицкий, не скрывая своих отношений с ним. -- Я прибавлю.
-- Испортите.
-- Нет, не испорчу!
Ну, а ваша жена? -- сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с товарищем. -- Мы здесь женили вас.
Привезли вашу жену?
-- Нет, баронесса.
Я рожден цыганом и умру цыганом.
-- Тем лучше, тем лучше.
Давайте руку.
И баронесса, не отпуская Вронского, стала ему рассказывать, пересыпая шутками, свои последние планы жизни и спрашивать его совета.,
-- Он все не хочет давать мне развода!
Ну что мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать.
Как вы мне посоветуете?
Камеровский, смотрите, же за кофеем -- ушел; вы видите, я занята делами!
Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое.
Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, -- с презрением сказала она, -- и от этого он хочет пользоваться моим имением.
Вронский слушал с удовольствием этот веселый лепет хорошенькой женщины, поддакивал ей, давал полушутливые советы и вообще тотчас же принял свой привычный тон обращения с этого рода женщинами.
В его петербургском мире все люди разделялись на два совершенно противоположные сорта.
Один низший сорт: пошлые, глупые и, главное, смешные люди, которые веруют в то, что одному мужу надо жить с одною женой, с которою он обвенчан, что девушке надо быть невинною, женщине стыдливою, мужчине мужественным, воздержанным и твердым, что надо воспитывать детей, зарабатывать свой хлеб, платить долги, -- и разные тому подобные глупости.
Это был сорт людей старомодных и смешных.
Но был другой сорт людей, настоящих, к которому они все принадлежали, в котором надо быть, главное, элегантным, красивым, великодушным, смелым, веселым, отдаваться всякой страсти не краснея и над всем остальным смеяться.
Вронский только в первую минуту был ошеломлен после впечатлений совсем другого мира, привезенных им из Москвы, но тотчас же, как будто всунул ноги в старые туфли, он вошел в свой прежний веселый и приятный мир.
Кофе так и не сварился, а обрызгал всех и ушел и произвел именно то самое, что было нужно, то есть подал повод к шуму и смеху и залил дорогой ковер и платье баронессы.
-- Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и на моей совести будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность.
Так вы советуете нож к горлу?
-- Непременно, и так, чтобы ваша ручка была поближе от его губ.
Он поцелует вашу ручку, и все кончится благополучно, -- отвечал Вронский.
-- Так нынче во Французском!-- И, зашумев платьем, она исчезла.
Камеровский поднялся тоже, а Вронский, не дожидаясь его ухода, подал ему руку и отправился в уборную.
Пока он умывался, Петрицкий описал ему в кратких чертах свое положение, насколько оно изменилось после отъезда Вронского.
Денег нет ничего.
Отец сказал, что не даст и не заплатит долгов.
Портной хочет посадить, и другой тоже непременно грозит посадить.
Полковой командир объявил, что если эти скандалы не прекратятся, то надо выходить.
Баронесса надоела, как горькая редька, особенно тем, что все хочет давать деньги; а есть одна, он ее покажет Вронскому, чудо, прелесть, в восточном строгом стиле, "genre рабыни Ребекки, понимаешь".
С Беркошевым тоже вчера разбранился, и он хотел прислать секундантов, но, разумеется, ничего не выйдет.
Вообще же все превосходно и чрезвычайно весело.
И, не давая товарищу углубляться в подробности своего положения, Петрицкий пустился рассказывать ему все интересные новости.
Слушая столь знакомые рассказы Петрицкого в столь знакомой обстановке своей трехлетней квартиры, Вронский испытывал приятное чувство возвращения к привычной и беззаботной петербургской жизни.