-- Не может быть! -- закричал он, отпустив педаль умывальника, которым он обливал свою красную здоровую шею. -- Не может быть!-- закричал он при известии о том, что Лора сошлась с Милеевым и бросила Фертингофа. -- И он все так же глуп и доволен?
Ну, а Бузулуков что?
-- Ах, с Бузулуковым была история -- прелесть! -- закричал Петрицкий... -- Ведь его страсть -- балы, и он ни одного придворного бала не пропускает.
Отправился он на большой бал в новой каске.
Ты видел новые каски?
Очень хороши, легче.
Только стоит он...
Нет, ты слушай.
-- Да я слушаю, -- растираясь мохнатым полотенцем, отвечал Вронский.
-- Проходит великая княгиня с каким-то послом, на его беду зашел у них разговор о новых касках.
Великая княгиня и хотела показать новую каску...
Видят, наш голубчик стоит. (Петрицкий представил, как он стоит с каской.) Великая княгиня попросила подать себе каску, -- он не дает.
Что такое?
Только ему мигают, кивают, хмурятся. Подай.
Не дает.
Замер.
Можешь себе представить...
Только этот... как его... хочет уже взять у него каску... не дает!..
Он вырвал, подает великой княгине.
"Вот это новая", -- говорит великая княгиня.
Повернула каску, и можешь себе представить, оттуда бух! груша, конфеты, два фунта конфет!..
Он это набрал, голубчик!
Вронский покатился со смеху.
И долго потом, говоря уже о другом, закатывался он своим здоровым смехом, выставляя свои крепкие сплошные зубы, когда вспоминал о каске.
Узнав все новости, Вронский с помощью лакея оделся в мундир и поехал являться.
Явившись, он намерен был съездить к брату, к Бетси и сделать несколько визитов с тем, чтоб начать ездить в тот свет, где бы он мог встречать Каренину.
Как и всегда в Петербурге, он выехал из дома с тем, чтобы не возвращаться до поздней ночи.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
I.
В конце зимы в доме Щербацких происходил консилиум, долженствовавший решить, в каком положении находится здоровье Кити и что нужно предпринять для восстановления ее ослабевающих сил.
Она была больна, и с приближением весны здоровье ее становилось хуже.
Домашний доктор давал ей рыбий жир, потом железо, потом лапис, но так как ни то, ни другое, ни третье не помогало и так как он советовал от весны уехать за границу, то приглашен был знаменитый доктор.
Знаменитый доктор, не старый еще, весьма красивый мужчина, потребовал осмотра больной.
Он с особенным удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть только остаток варварства и что нет ничего естественнее, как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку.
Он находил это естественным, потому что делал это каждый день и при этом ничего не чувствовал и не думал, как ему казалось, дурного, и поэтому стыдливость в девушке он считал не только остатком варварства, но и оскорблением себе.
Надо было покориться, так как, несмотря на то, что все доктора учились в одной школе, по одним и тем же книгам, знали одну науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, что этот знаменитый доктор был дурной доктор, в доме княгини и в ее кругу было признано почему-то, что этот знаменитый доктор один знает что-то особенное и один может спасти Кити.
После внимательного осмотра и постукиванья растерянной и ошеломленной от стыда больной знаменитый доктор, старательно вымыв свои руки, стоял в гостиной и говорил с князем Князь хмурился, покашливая, слушая доктора.
Он, как поживший, не глупый и не больной человек, не верил в медицину и в душе злился на всю эту комедию, тем более что едва ли не он один вполне понимал причину болезни Кити.
"То-то пустобрех", -- думал он, применяя в мыслях это название из охотничьего словаря к знаменитому доктору и слушая его болтовню о признаках болезни дочери.
Доктор между тем с трудом удерживал выражение презрения к этому старому баричу и с трудом спускался до низменности его понимания.
Он понимал, что с стариком говорить нечего и что глава в этом доме -- мать.
Пред нею-то он намеревался рассыпать свой бисер.
В это время княгиня вошла в гостиную с домашним доктором.
Князь отошел, стараясь не дать заметить, как ему смешна была вся эта комедия.
Княгиня была растеряна и не знала, что делать.
Она чувствовал себя виноватою пред Кити.
-- Ну, доктор, решайте нашу судьбу, -- сказала княгиня. -- Говорите мне всь. --
"Есть ли надежда?" -- хотела она сказать, но губы ее задрожали, и она не могла выговорить этот вопрос. -- Ну что, доктор?..
-- Сейчас, княгиня, переговорю с коллегой и тогда буду иметь честь доложить вам свое мнение.
-- Так нам вас оставить?