И поверь мне, это так ничтожно...
Мы все прошли через это.
Кити молчала, и лицо ее имело строгое выражение.
-- Он не стоит того, чтобы ты страдала из-за него, -- продолжала Дарья Александровна, прямо приступая к делу.
-- Да, потому что он мною пренебрег, -- дребезжащим голосом проговорила Кити. -- Не говори!
Пожалуйста, не говори!
-- Да кто же тебе это сказал?
Никто этого не говорил.
Я уверена?. что он был влюблен в тебя и остался влюблен, но...
-- Ах, ужаснее всего мне эти соболезнованья!-- вскрикнула Кити, вдруг рассердившись.
Она повернулась на стуле, покраснела и быстро зашевелила пальцами, сжимая то тою, то другою рукой пряжку пояса, которую она держала.
Долли знала эту манеру сестры перехватывать руками, когда она приходила в горячность; она знала, как Кити способна была в минуту горячности забыться и наговорить много лишнего и неприятного, и Долли хотела успокоить ее; но было уже поздно.
-- Что, что ты хочешь мне дать почувствовать, что? -- говорила Кити быстро. -- То, что я была влюблена в человека, который меня знать не хотел, и что я умираю от любви к нему?
И это мне говорит сестра, которая думает, что... что... что она соболезнует!.. Не хочу я этих сожалений и притворств!
-- Кити, ты несправедлива.
-- Зачем ты мучаешь меня?
-- Да я, напротив... Я вижу, что огорчена...
Но Кити в своей горячке не слыхала ее.
-- Мне не о чем сокрушаться и утешаться.
Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.
-- Да я и не говорю...
Одно -- скажи мне правду, -- проговорила, взяв ее за руку, Дарья Александровна, -- скажи мне, Левин говорил тебе?..
Упоминание о Левине, казалось, лишило Кити последнего самообладания; она вскочила со стула и, бросив пряжку о землю и делая быстрые жесты руками, заговорила:
-- К чему тут еще Левин?
Не понимаю, зачем тебе нужно мучить меня?
Я сказала и повторяю, что я горда и никогда, никогда я не сделаю того, что ты делаешь, -- чтобы вернуться к человеку, который тебе изменил, который полюбил другую женщину.
Я не понимаю, не понимаю этого!
Ты можешь, а я не могу!
И, сказав эти слова, она взглянула на сестру, и, увидев, что Долли молчит, грустно опустив голову, Кити, вместо того чтобы выйти из комнаты, как намеревалась, села у двери и, закрыв лицо платком, опустила голову.
Молчание продолжалось минуты две. Долли думала о себе.
То свое унижение, которое она всегда чувствовала, особенно больно отозвалось в ней, когда о нем напомнила ей сестра.
Она не ожидала такой жестокости от сестры и сердилась на нее.
Но вдруг она услыхала шум платья и вместе звук разразившегося сдержанного рыданья, и чьи-то руки снизу обняли ее шею.
Кити на коленях стояла пред ней.
-- Долинька, я так, так несчастна!-- виновато прошептала она.
И покрытое слезами милое лицо спряталось в юбке платья Дарьи Александровны.
Как будто слезы были та необходимая мазь, без которой не могла идти успешно машина взаимного общения между двумя сестрами, -- сестры после слез разговорились не о том, что занимало их; но, и говоря о постороннем, они поняли друг друга.
Кити поняла, что, сказанное ею в сердцах слово о неверности мужа и об унижении до глубины сердца поразило бедную сестру, но что она прощала ей.
Долли, с своей стороны, поняла все, что она хотела знать; она убедилась, что догадки ее были верны, что горе, неизлечимое горе Кити состояло именно в том, что Левин делал предложение и что она отказала ему, а Вронский обманул ее, и что она готова была любить Левина и ненавидеть Вронского.
Кити ни слова не сказала об этом; она говорила только о своем душевном состоянии.
-- У меня нет никакого горя, -- говорила она, успокоившись, -- но ты можешь ли понять, что мне все стало гадко, противно, грубо, и прежде всего я сама.
Ты не можешь себе представить, какие у меня гадкие мысли обо всем.
-- Да какие же могут быть у тебя гадкие мысли? -- спросила Долли, улыбаясь.
-- Самые, самые гадкие и грубые; не могу тебе сказать.
Это не тоска, не скука, а гораздо хуже.
Как будто все, что было хорошего во мне, все спряталось, а осталось одно самое гадкое.
Ну, как тебе сказать? -- продолжала она, видя недоуменье в глазах сестры. -- Папа сейчас мне начал говорить... мне кажется, он думает только, что мне нужно выйти замуж.
Мама везет меня на бал: мне кажется, что она только затем везет меня, чтобы поскорее выдать замуж и избавиться от меня.
Я знаю, что это неправда, но не могу отогнать этих мыслей.
Женихов так называемых я видеть не могу.