-- Я только того и желаю, чтобы быть пойманным, -- отвечал Вронский с своею спокойною добродушною улыбкой. -- Если я жалуюсь, то на то только, что слишком мало пойман, если говорить правду.
Я начинаю терять надежду.
-- Какую ж вы можете иметь надежду? -- сказала Бетси, оскорбившись за своего друга, -- entendons nous... -- Но в глазах ее бегали огоньки, говорившие, то она очень хорошо, и точно так же, как и он, понимает, какую он мог иметь надежду.
-- Никакой, -- смеясь и выставляя свои сплошные зубы, сказал Вронский. -- Виноват, -- прибавил он, взяв из ее руки бинокль и принявшись оглядывать чрез ее обнаженное плечо противоположный ряд лож. -- Я боюсь, что становлюсь смешон.
Он знал очень хорошо, что в глазах Бетси и всех светских людей он не рисковал быть смешным.
Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой опустил бинокль и посмотрел на кузину.
-- А отчего вы не приехали обедать? -- сказала она, любуясь им.
-- Это надо рассказать вам.
Я был занят, и чем?
Даю вам это из ста, из тысячи... не угадаете.
Я мирил мужа с оскорбителем его жены.
Да, право!
-- Что ж, и помирили?
-- Почти.
-- Надо, чтобы вы мне это рассказали, -- сказала она, вставая. -- Приходите в тот антракт.
-- Нельзя; я еду во Французский театр.
-- От Нильсон? -- с ужасом спросила Бетси, которая ни за что бы не распознала Нильсон от всякой хористки.
-- Что ж делать?
Мне там свиданье, все по этому делу моего миротворства.
-- Блаженны миротворцы, они спасутся, -- сказала Бетси, вспоминая что-то подобное, слышанное ею от кого-то. -- Ну, так садитесь, расскажите, что такое?
И она опять села.
V.
-- Это немножко нескромно, но так мило, что ужасно хочется рассказать, -- сказал Вронский, глядя на нее смеющимися глазами. -- Я не буду называть фамилий,
-- Но я буду угадывать, тем лучше.
-- Слушайте же: едут два веселые молодые человека...
-- Разумеется, офицеры вашего полка?
-- Я не говорю офицеры, просто два позавтракавшие молодые человека...
-- Переводите: выпившие.
-- Может быть.
Едут на обед к товарищу, в самом веселом расположении духа.
И видят, хорошенькая женщина обгоняет их на извозчике, оглядывается и, им по крайней мере кажется, кивает им и смеется.
Они, разумеется, за ней.
Скачут во весь дух.
К удивлению их, красавица останавливается у подъезда того самого дома, куда они едут.
Красавица взбегает на верхний этаж.
Они видят только румяные губки из-под короткого вуаля и прекрасные маленькие ножки.
-- Вы с таким чувством это рассказываете, что мне кажется, вы сами один из этих двух.
-- А сейчас вы мне что говорили?
Ну, молодые люди входят к товарищу, у него обед прощальный.
Тут, точно, они выпивают, может быть, лишнее, как всегда на прощальных обедах.
И за обедом расспрашивают, кто живет наверху в этом доме.
Никто не знает, и только лакей хозяина на их вопрос: живут ли наверху мамзели, отвечает, что их тут очень много.
После обеда молодые люди отправляются в кабинет к хозяину и пишут письмо к неизвестной.
Записали страстное письмо, признание, и сами несут письмо наверх, чтобы разъяснить то, что в письме оказалось бы не совсем понятным.
-- Зачем вы мне такие гадости рассказываете?
Ну?
-- Звонят.
Выходит девушка, они дают письмо и уверяют девушку, что оба так влюблены, что сейчас умрут тут у двери.
Девушка в недоумении ведет переговоры.
Вдруг является господин с бакенбардами колбасиками, красный, как рак, объявляет, что в доме никто не живет, кроме его жены, и выгоняет обоих.