-- Почему же вы знаете, что у него бакенбарды, как вы говорите, колбасиками?
-- А вот слушайте.
Нынче я ездил мирить их.
-- Ну, и что же?
-- Тут-то самое интересное.
Оказывается, что это счастливая чета титулярного советника и титулярной советницы.
Титулярный советник подает жа-- лобу, и я делаюсь примирителем, и каким!
Уверяю вас, Талейран ничто в сравнении со мной...
-- В чем же трудность?
-- Да вот послушайте...
Мы извинились как следует: "Мы в отчаянии, мы просим простить за несчастное недоразумение".
Титулярный советник с колбасиками начинает таять, но желает тоже выразить свои чувства, и как только он начинает выражать их, так начинает горячиться и говорить грубости, и опять я должен пускать в ход все свои дипломатические таланты.
"Я согласен, что поступок их нехорош, но прошу вас принять во внимание недоразумение, молодость; потом молодые люди только позавтракали.
Вы понимаете.
Они раскаиваются от всей души, просят простить их вину".
Титулярный советник опять смягчается:
"Я согласен, граф, и я готов простить, но понимаете, что моя жена, моя жена, честная женщина, подвергается преследованиям, грубостям и дерзостям каких-нибудь мальчишек, мерз..."
А вы понимаете, мальчишка этот тут, и мне надо примирять их.
Опять я пускаю в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить все дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь в дипломатических тонкостях.
-- Ах, это надо рассказать вам! -- смеясь, обратилась Бетси к входившей в ее ложу даме. -- Он так насмешил меня.
-- Ну, bonne chance, -- прибавила она, подавая Вронскому палец, свободный от держания веера, и движением плеч опуская поднявшийся лиф платья, с тем чтобы, как следует, быть вполне голою, когда выйдет вперед, к рампе, на свет газа и на все глаза.
Вронский поехал во Французский театр, где ему действительно нужно было видеть полкового командира, не пропускавшего ни одного представления во Французском театре, с тем чтобы переговорить с ним о своем миротворстве, которое занимало и забавляло его уже третий день.
В деле этом был замешан Петрицкий, которого он любил, и другой, недавно поступивший, славный малый, отличный товарищ, молодой князь Кедров.
А главное, тут были замешаны интересы полка.
Оба были в эскадроне Вронского.
К полковому командиру приезжал чиновник, титулярный советник Венден, с жалобой на его офицеров, которые ос-- корбили его жену.
Молодая жена его, как рассказывал Венден, -- он был женат полгода, -- была в церкви с матушкой и, вдруг почувствовав нездоровье, происходящее от известного положения, не могла больше стоять и поехала домой на первом попавшемся ей лихаче-извозчике.
Тут за ней погнались офицеры, она испугалась и, еще более разболевшись, взбежала по лестнице домой.
Сам Венден, вернувшись из присутствия, услыхал звонок и какие-то голоса, вышел и, увидав пьяных офицеров с письмом, вытолкал их.
Он просил строгого наказания.
-- Нет, как хотите, -- сказал полковой командир Вронскому, пригласив его к себе, -- Петрицкий становится невозможным.
Не проходит недели без истории.
Этот чиновник не оставит дела, он пойдет дальше.
Вронский видел всю неблаговидность этого дела и что тут дуэли быть не может, что надо все сделать, чтобы смягчить этого титулярного советника и замять дело.
Полковой командир призвал Вронского именно потому, что знал его за благородного и умного человека и, главное, за человека, дорожащего честью полка.
Они потолковали и решили, что надо ехать Петрицкому и Кедрову с Вронским к этому титулярному советнику извиняться.
Полковой командир и Вронский оба понимали, что имя Вронского и флигель-адъютантский вензель должны много содействовать смягчению титулярного советника.
И действительно, эти два средства оказались отчасти действительны; но результат примирения остался сомнительным, как и рассказывал Вронский.
Приехав во Французский театр, Вронский удалился с полковым командиром в фойе и рассказал ему свой успех или неуспех.
Обдумав все, полковой командир решил оставить дело без последствий, но потом ради удовольствия стал расспрашивать Вронского о подробностях его свиданья и долго не мог удержаться от смеха, слушая рассказ Вронского о том, как затихавший титулярный советник вдруг опять разгорался, вспоминая подробности дела, и как Вронский, лавируя при последнем полуслове примирения, ретировался, толкая вперед себя Петрицкого.
-- Скверная история, но уморительная.
Не может же Кедров драться с этим господином!
Так ужасно горячился? -- смеясь, переспросил он. -- А какова нынче Клер?
Чудо!-- сказал он про новую французскую актрису. -- Сколько ни смотри, каждый день новая...
Только одни французы могут это...
VI.
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала из театра.
Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправить прическу и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской.
Гости выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Почти в одно и то же время вошли: хозяйка с освеженною прической и освеженным лицом из одной двери и гости из другой в большую гостиную с темными стенами, пушистыми коврами и ярко освещенным столом, блестевшим под огнями свеч белизною скатерти, серебром самовара и прозрачным фарфором чайного прибора.