Хозяйка села за самовар и сняла перчатки.
Передвигая стулья с помощью незаметных лакеев, общество разместилось, разделившись на две части, -- у самовара с хозяйкой и на противоположном конце гостиной -- около красивой жены посланника в черном бархате и с черными резкими бровями.
Разговор в обоих центрах, как и всегда в первые минуты, колебался, перебиваемый встречами, приветствиями, предложением чая, как бы отыскивая, на чем остановиться.
-- Она необыкновенно хороша как актриса; видно, что она изучила Каульбаха, -- говорил дипломат в кружке жены посланника, -- вы заметили, как она упала...
-- Ах, пожалуйста, не будем говорить про Нильсон!
-- Про нее нельзя ничего сказать нового, -- сказала толстая, красная, без бровей и без шиньона, белокурая дама в старом шелковом платье.
Это была княгиня Мягкая, известная своею простотой, грубостью обращения и прозванная enfant terrible.
Княгиня Мягкая сидела посередине между обоими кружками и, прислушиваясь, принимала участие то в том, то в другом. -- Мне нынче три человека сказали эту самую фразу про Каульбаха, точно сговорились.
И фраза, не знаю чем, так понравилась им.
Разговор был прерван этим замечанием, и надо было придумывать опять новую тему.
-- Расскажите нам что-нибудь забавное, но не злое, -- сказала жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски small-talk, обратясь к дипломату, тоже не знавшему, что теперь начать.
-- Говорят, что это очень трудно, что только злое смешно, -- начал он с улыбкою. -- Но я попробую.
Дайте ему.
Все дело в теме.
Если тема дана, то вышивать по ней уже легко.
Я часто думаю, что знаменитые говоруны прошлого века были бы теперь в затруднении говорить умно.
Все умное так надоело...
-- Давно уж сказано, -- смеясь, перебила его жена посланника.
Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился.
Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству -- злословию.
-- Вы не находите, что в Тушкевиче есть что-то Louis XV? -- сказал он, указывая глазами на красивого белокурого молодого человека, стоявшего у стола.
-- О да!
Он в одном вкусе с гостиной, от этого он так часто и бывает здесь.
Этот разговор поддержался, так как говорилось намеками именно о том, чего нельзя было говорить в этой гостиной, то есть об отношениях Тушкевича к хозяйке.
Около самовара и хозяйки разговор между тем, точно так же поколебавшись несколько времени между тремя неизбежными темами: последнею общественною новостью, театром и осуждением ближнего, тоже установился, попав на последнюю тему, то есть на злословие.
-- Вы слышали, и Мальтищева, -- не дочь, а мать, -- шьет себе костюм diable rose.
-- Не может быть!
Нет, это прелестно!
-- Я удивляюсь, как с ее умом, -- она ведь не глупа, -- не видеть, как она смешна...
Каждый имел что сказать в осуждение и осмеяние несчастной Мальтищевой, и разговор весело затрещал, как разгоревшийся костер.
Муж княгини Бетси, добродушный толстяк, страстный собиратель гравюр, узнав, что у жены гости, зашел пред клубом в гостиную.
Неслышно, по мягкому ковру, он подошел к княгине Мягкой.
-- Как вам понравилась Нильсон? -- сказал он.
-- Ах, можно ли так подкрадываться?
Как вы меня испугали, -- отвечала она. -- Не говорите, пожалуйста, со мной про оперу, вы ничего не понимаете в музыке.
Лучше я спущусь до вас и буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры.
Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?
Хотите, я вам покажу?
Но вы не знаете толку.
-- Покажите.
Я выучилась у этих, как их зовут... банкиры... у них прекрасные есть гравюры.
Они нам показывали.
-- Как, вы были у Шюцбург? -- спросила хозяйка от самовара.
-- Были, ma chere.
Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, -- громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, -- и очень гадкий соус, что-то зеленое.
Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны.
Я не могу делать тысячерублевых соусов.
-- Она единственна!-- сказала хозяйка.
-- Удивительна! -- сказал кто-то.
Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл.