-- Напротив, очень.
Что именно вам пишут, если можно узнать? -- спросил он.
Анна встала и подошла к Бетси.
-- Дайте мне чашку чая, -- сказала она, останавливаясь за ее стулом.
Пока княгиня Бетси наливала ей чай, Вронский подошел к Анне.
-- Что же вам пишут? -- повторил он.
-- Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что неблагородно, а всегда говорят об этом, -- сказала Анна, не отвечая ему. -- Я давно хотела сказать вам, прибавила она и, перейдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.
-- Я не совсем понимаю значение ваших слов, -- сказал он, подавая ей чашку.
Она взглянула на диван подле себя, и он тотчас же сел.
-- Да, я хотела сказать вам, -- сказала она, не глядя на него. -- Вы дурно поступили, дурно, очень дурно.
-- Разве я не знаю, что я дурно поступил?
Но кто причиной, что я поступил так?
-- Зачем вы говорите мне это? -- сказала она, строго взглядывая на него.
-- Вы знаете зачем, -- отвечал он смело и радостно, встречая ее взгляд и не спуская глаз.
Не он, а она смутилась.
-- Это доказывает только то, что у вас нет сердца, -- сказала она.
Но взгляд ее говорил, что она знает, что у него есть сердце, и от этого-то боится его.
-- То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.
-- Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, -- вздрогнув, сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь. -- Я вам давно это хотела сказать, -- продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая жегшим ее лицо румянцем, -- а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу.
Я приехала сказать вам, что это должно кончиться.
Я никогда ни перед кем не краснела, а вы заставляете меня чувствовать себя виновною в чем-то.
Он смотрел на нее и был поражен новою духовною красотой ее лица.
-- Чего вы хотите от меня? -- сказал он просто и серьезно.
-- Я хочу, чтобы вы поехали в Москву и просили прощенья у Кити, -- сказала она, и огонек замигал в ее глазах.
-- Вы не хотите этого, -- сказал он.
Он видел, что она говорит то, что принуждает себя сказать, но не то, чего хочет.
-- Если вы любите меня, как вы говорите, -- прошептала она, -- то сделайте, чтоб я была спокойна.
Лицо его просияло.
-- Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь... да.
Я не могу думать о вас и о себе отдельно.
Вы и я для меня одно.
И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас.
Я вижу возможность отчаяния, несчастия... или я вижу возможность счастья, какого счастья!..
Разве оно не возможно? -- прибавил он одними губами; но она слышала.
Она все силы ума своего напрягла на то, чтобы сказать то, что должно; но вместо того она остановила на нем свой взгляд, полный любви, и ничего не ответила.
"Вот оно!-- с восторгом думал он. -- Тогда, когда я уже отчаивался и когда, казалось, не будет конца, -- вот оно!
Она любит меня.
Она признается в этом".
-- Так сделайте это для меня, никогда не говорите мне этих слов, и будем добрыми друзьями, -- сказала она словами; но совсем другое говорил ее взгляд.
-- Друзьями мы не будем, вы это сами знаете.
А будем ли мы счастливейшими, или несчастнейшими из людей -- это в вашей власти.
Она хотела сказать что-то, но он перебил ее.
-- Ведь я прошу одного, прошу права надеяться, мучаться, как теперь; но если и этого нельзя, велите мне исчезнуть, и я исчезну.
Вы не будете видеть меня, если мое присутствие тяжело вам.
-- Я не хочу никуда прогонять вас.
-- Только не изменяйте ничего. Оставьте все как есть, -- сказал он дрожащим голосом. -- Вот ваш муж.
Действительно, в эту минуту Алексей Александрович своею спокойною, неуклюжею походкой входил в гостиную.
Оглянув жену и Вронского, он подошел к хозяйке и, усевшись за чашкой чая, стал говорить своим неторопливым, всегда слышным голосом, в своем обычном шуточном тоне, подтрунивая над кем-то.
-- Ваш Рамбулье в полном составе, -- сказал он, оглядывая все общество, -- грации и музы.
Но княгиня Бетси терпеть не могла этого тона его, sneering, как она называла это, и, как умная хозяйка, тотчас же навела его на серьезный разговор об общей воинской повинности.