-- Анна, я должен предостеречь тебя, -- сказал он.
-- Предостеречь? -- сказала она. -- В чем?
Она смотрела так просто, так весело, что кто не знал ее, как знал муж, не мог бы заметить ничего неестественного ни в звуках, ни в смысле ее слов.
Но для него, знавшего ее, знавшего, что, когда он ложился питью минутами позже, она замечала и спрашивала о причине, для него, знавшего, что всякую свою радость, веселье, горе она тотчас сообщала ему, -- для него теперь видеть, что она не хотела замечать его состояние, что не хотела ни слова сказать о себе, означало многое.
Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него.
Мало того, по тону ее он видел что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед.
Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым.
"Но, может быть, ключ еще найдется", -- думал Алексей Александрович.
-- Я хочу предостеречь тебя в том, -- сказал он тихим голосом, -- что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь подать в свете повод говорить о тебе.
Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.
Он говорил и смотрел на ее смеющиеся, страшные теперь для него своею непроницаемостью глаза и, говоря, чувствовал всю бесполезность и праздность своих слов.
-- Ты всегда так, -- отвечала она, как будто совершенно не понимая его и изо всего того, что он сказал умышленно понимая только последнее. -- То тебе неприятно, что я скучна, то тебе неприятно, что я весела.
Мне не скучно было.
Это тебя оскорбляет?
Алексей Александрович вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими.
-- Ах, пожалуйста, не трещи, я так не люблю, -- сказала она.
-- Анна, ты ли это? -- сказал Алексей Александрович тихо, сделав усилие над собою и удержав движение рук.
-- Да что ж это такое?-- сказала она с таким искренним и комическим удивлением. -- Что тебе от меня надо?
Алексей Александрович помолчал и потер рукою лоб и глаза.
Он увидел, что вместо того, что он хотел сделать, то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о том, что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной.
-- Я вот что намерен сказать, -- продолжал он холодно и спокойно, -- и я прошу тебя выслушать меня.
Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно.
Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
-- Решительно ничего не понимаю, -- сказала Анна, пожимая плечами. "Ему все равно, -- подумала она. -- Но в обществе заметили, и это тревожит его". -- Ты нездоров, Алексей Александрович, -- прибавила она, встала и хотела уйти в дверь; но он двинулся вперед, как бы желая остановить ее.
Лицо его было некрасиво и мрачно, каким никогда не видала его Анна.
Она остановилась и, отклонив голову назад, набок, начала своею быстрою рукой выбирать шпильки.
-- Ну-с, я слушаю, что будет, -- проговорила она спокойно и насмешливо. -- И даже с интересом слушаю, потому что желала бы понять, в чем дело.
Она говорила и удивлялась тому натурально-спокойному, верному тону, которым она говорила, и выбору слов, которые она употребляла.
-- Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, -- начал Алексей Александрович. -- Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.
Твои чувства -- это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред богом указать тебе твои обязанности.
Жизнь наша связана, и связана не людьми, а богом.
Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
-- Ничего не понимаю.
Ах, боже мой, и как мне на беду спать хочется! -- сказала она, быстро перебирая рукой волосы и отыскивая оставшиеся шпильки.
-- Анна, ради бога, не говори так, -- сказал он кротко. -- Может быть, я ошибаюсь, но поверь, что то, что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя.
Я муж твой и люблю тебя.
На мгновение лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра во взгляде; но слово "люблю" опять возмутило ее.
Она подумала:
"Любит?
Разве он может любить?
Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова.
Он и не знает, что такое любовь".
-- Алексей Александрович, право, я не понимаю, -- сказала она. -- Определи, что ты находишь...
-- Позволь, дай договорить мне.
Я люблю тебя.
Но я говорю не о себе; главные лица тут -- наш сын и ты сама.
Очень может быть, повторяю, тебе, покажутся совершенно напрасными и неуместными мои слова; может быть, они вызваны моим заблуждением.
В таком случае я прошу тебя извинить меня.
Но если ты сама чувствуешь, что есть хоть малейшие основания, то я тебя прошу подумать и, если сердце тебе говорит, высказать мне...
Алексей Александрович, сам не замечая того, говорил совершенно не то, что приготовил.