Мерно покачиваясь на иноходи доброго конька, впивая теплый со свежестью запах снега и воздуха при проезде через лес по оставшемуся кое-где праховому, осовывавшемуся снегу с расплывшими следами, он радовался на каждое свое дерево с оживавшим на коре его мохом и с напухшими почками.
Когда он выехал за лес, пред ним на огромном пространстве раскинулись ровным бархатным ковром зеленя, без одной плешины и вымочки, только кое-где в лощинах запятнанные остатками тающего снега.
Его не рассердили ни вид крестьянской лошади и стригуна, топтавших его зеленя (он велел согнать их встретившемуся мужику), ни насмешливый и глупый ответ мужика Ипата, которого он встретил и спросил:
"Что, Ипат, скоро сеять?" --
"Надо прежде вспахать, Константин Дмитрич", -- отвечал Ипат.
Чем дальше он ехал, тем веселее ему становилось, и хозяйственные планы один лучше другого представлялись ему: обсадить все поля лозинами по полуденным линиям, так чтобы не залеживался снег под ними; перерезать на шесть полей навозных и три запасных с травосеянием, выстроить скотный двор на дальнем конце поля и вырыть пруд, а для удобрения устроить переносные загороды для скота.
И тогда триста десятин пшеницы, сто картофеля и сто пятьдесят клевера и ни одной истощенной десятины.
С такими мечтами, осторожно поворачивая лошадь межами, чтобы не топтать свои зеленя, он подъехал к работникам, рассевавшим клевер.
Телега с семенами стояла не на рубеже, а на пашне, и пшеничная озимь была изрыта колесами и ископана лошадью.
Оба работника сидели на меже, вероятно раскуривая общую трубку.
Земля в телеге, с которою смешаны были семена, была не размята, а слежалась или смерзлась комьями.
Увидав хозяина, Василий-работник пошел к телеге, а Мишка принялся рассекать.
Это было нехорошо, но на рабочих Левин редко сердился.
Когда Василий подошел, Левин велел ему отвесть лошадь на рубеж.
-- Ничего, сударь, затянет, -- отвечал Василий.
-- Пожалуйста, не рассуждай, -- сказал Левин, -- а делай, что говорят.
-- Слушаю-с, -- ответил Василий и взялся за голову лошади. -- А уж сев, Константин Дмитрич, -- сказал он, заискивая, -- первый сорт.
Только ходить страсть!
По пудовику на лапте волочишь.
-- А отчего у вас земля непросеянная? -- сказал Левин.
-- Да мы разминаем, -- отвечал Василий, набирая семян и в ладонях растирая землю.
Василий не был виноват, что ему насыпали непросеянной земли, но все-таки было досадно.
Уж не раз испытав с пользою известное ему средство заглушать свою досаду и все, кажущееся дурным, сделать опять хорошим, Левин и теперь употребил это средство.
Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшей на каждой ноге, слез с лошади, взял у Василья севалку и пошел рассекать.
-- Где ты остановился?
Василий указал на метку ногой, и Левин пошел, как умел, высевать землю с семенами.
Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя леху, запотел и, остановившись, отдал севалку.
-- Ну, барин, на лето чур меня не ругать за эту леху, -- сказал Василий.
-- А что? -- весело сказал Левин, чувствуя уже действительность употребленного средства.
-- Да вот посмотрите на лето.
Отличится.
Вы гляньте-ка, где я сеял прошлую весну.
Как рассадил!
Ведь я, Константин Дмитрич, кажется, вот как отцу родному стараюсь.
Я и сам не люблю дурно делать и другим не велю.
Хозяину хорошо, и нам хорошо.
Как глянешь вон, -- сказал Василий, указывая на поле, -- сердце радуется.
-- А хороша весна, Василий.
-- Да уж такая весна, старики не запомнят.
Я вот дома был, там у нас старик тоже пшеницы три осминника посеял.
Так сказывает, ото ржей не отличишь.
-- А вы давно стали сеять пшеницу?
-- Да вы ж научили позалетошный год; вы же мне две меры пожертвовали.
Четверть продали, да три осминника посеяли.
-- Ну, смотри же, растирай комья-то, -- сказал Левин, подходя к лошади, -- да за Мишкой смотри.
А хороший будет всход, тебе по пятидесяти копеек за десятину.
-- Благодарим покорно.
Мы вами, кажется, и так много довольны.
Левин сел на лошадь и поехал на поле, где был прошлогодний клевер, и на то, которое плугом было приготовлено под яровую пшеницу.
Всход клевера по жнивью был чудесный.