В это время вошла Агафья Михайловна с вареньем.
-- Ну, Агафья Михайловна, -- сказал ей Степан Аркадьич, целуя кончики своих пухлых пальцев, -- какой полоток у вас, какой травничок!.. А что, не пора ли, Костя? -- прибавил он.
Левин взглянул в окно на спускавшееся за оголенные макуши леса солнце.
-- Пора, пора, -- сказал он. -- Кузьма, закладывать линейку!-- и побежал вниз.
Степан Аркадьич, сойдя вниз, сам аккуратно снял парусинный чехол с лакированного ящика и, отворив его, стал собирать свое дорогое, нового фасона ружье.
Кузьма, уже чуявший большую дачу на водку, не отходил от Степана Аркадьича и надевал ему и чулки и сапоги, что Степан Аркадьич охотно предоставлял ему делать.
-- Прикажи, Костя, если приедет Рябинин-купец -- я ему велел нынче приехать, -- принять и подождать...
-- А ты разве Рябинину продаешь лес?
-- Да, ты разве знаешь его?
-- Как же, знаю.
Я с ним имел дела "положительно и окончательно".
-- Степан Аркадьич засмеялся.
"Окончательно и положительно" были любимые слова купца.
-- Да, он удивительно смешно говорит.
Поняла, куда хозяин идет!прибавил он, потрепав рукой Ласку, которая, повизгивая, вилась около Левина и лизала то его руку, то его сапоги и ружье.
Долгуша стояла уже у крыльца, когда они вышли.
-- Я велел заложить, хотя недалеко; а то пешком пройдем?
-- Нет, лучше поедем, -- сказал Степан Аркадьич, подходя к долгуше.
Он сел, обвернул себе ноги тигровым пледом и закурил сигару. -- Как это ты не куришь!
Сигара -- это такое не то что удовольствие, а венец и признак удовольствия.
Вот это жизнь!
Как хорошо!
Вот бы как я желал жить!
-- Да кто же тебе мешает? -- улыбаясь, сказал Левин.
-- Нет, ты счастливый человек.
Все, что ты любишь, у тебя есть.
Лошадей любишь -- есть, собаки -- есть, охота -- есть, хозяйство -- есть.
-- Может быть, оттого, что я радуюсь тому, что у меня есть, и не тужу о том, чего нету, -- сказал Левин, вспомнив о Кити.
Степан Аркадьич понял, поглядел на него, но ничего не сказал.
Левин был благодарен Облонскому за то, что тот со своим всегдашним тактом, заметив, что Левин боялся разговора о Щербацких, ничего не говорил о них; но теперь Левину уже хотелось узнать то, что его так мучало, но он не смел заговорить.
-- Ну что, твои дела как? -- сказал Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.
Глаза Степана Аркадьича весело заблестели.
-- Ты ведь не признаешь, чтобы можно было любить калачи, когда есть отсыпной паек, -- по-твоему, это преступление; а я не признаю жизни без любви, -- сказал он, поняв по-своему вопрос Левина. -- Что ж делать, я так сотворен.
И право, так мало делается этим кому-нибудь зла, а себе столько удовольствия...
-- Что ж, или новое что-нибудь? -- спросил Левин.
-- Есть, брат!
Вот видишь ли, ты знаешь тип женщин оссиановских... женщин, которых видишь во сне...
Вот эти женщины бывают наяву... и эти женщины ужасны.
Женщина, видишь ли, это такой предмет, что, сколько ты ни изучай ее, все будет совершенно новое.
-- Так уж лучше не изучать.
-- Нет.
Какой-то математик сказал, что наслаждение не в открытии истины, но в искании ее.
Левин слушал молча, и, несмотря на все усилия, которые он делал над собой, он никак не мог перенестись в душу своего приятеля и понять его чувства и прелести изучения таких женщин.
XV.
Место тяги было недалеко над речкой в мелком осиннике.
Подъехав к лесу, Левин слез и провел Облонского на угол мшистой и топкой полянки, уже освободившейся от снега.
Сам он вернулся на другой край к двойняшке-березе и, прислонив ружье к развилине сухого нижнего сучка, снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы движений рук.
Старая, седая Ласка, ходившая за ними следом, села осторожно против него и насторожила уши.
Солнце спускалось за крупный лес; и на свете зари березки, рассыпанные по осиннику, отчетливо рисовались своими висящими ветвями с надутыми, готовыми лопнуть почками.
Из частого лесу, где оставался еще снег, чуть слышно текла еще извилистыми узкими ручейками вода.