"Вот нашли время разговаривать, -- думала она. -- А он летит...
Вот он, так и есть.
Прозевают..." -- думала Ласка.
Но в это самое мгновенье оба вдруг услыхали пронзительный свист, который как будто стегнул их по уху, и оба вдруг схватились за ружья, и две молнии блеснули, и два удара раздались в одно и то же мгновение.
Высоко летевший вальдшнеп мгновенно сложил крылья и упал в чащу, пригибая тонкие побеги.
-- Вот отлично!
Общий!-- вскрикнул Левин и побежал с Лаской в чащу отыскивать вальдшнепа.
"Ах да, о чем это неприятно было? -- вспоминал он. -- Да, больна Кити...
Что ж делать, очень жаль", -- думал он.
-- А, нашла!
Вот умница, -- сказал он, вынимая изо рта Ласки теплую птицу и кладя ее в полный почти ягдташ. -- Нашел, Стива! -- крикнул он.
XVI.
Возвращаясь домой, Левин расспросил все подробности о болезни Кити и планах Щербацких, и, хотя ему совестно бы было признаться в этом, то, что он узнал, было приятно ему.
Приятно и потому, что была еще надежда, и еще более приятно потому, что больно было ей, той, которая сделала ему так больно.
Но когда Степан Аркадьич начал говорить о причинах болезни Кити и упомянул имя Вронского, Левин перебил его:
-- Я не имею никакого права знать семейные подробности, по правде сказать, и никакого интереса.
Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся, уловив мгновенную и столь знакомую ему перемену в лице Левина, сделавшегося столь же мрачным, сколько он был весел минуту тому назад.
-- Ты уже совсем кончил о лесе с Рябининым? -- спросил Левин.
-- Да, кончил.
Цена прекрасная, тридцать восемь тысяч.
Восемь вперед, а остальные на шесть лет.
Я долго с этим возился.
Никто больше не давал.
-- Это значит, ты даром отдал лес, -- мрачно сказал Левин.
-- То есть почему же даром? -- с добродушною улыбкой сказал Степан Аркадьич, зная, что теперь все будет нехорошо для Левина.
-- Потому, что лес стоит по крайней мере пятьсот рублей за десятину, -- отвечал Левин.
-- Ах, эти мне сельские хозяева! -- шутливо сказал Степан Аркадьич. -- Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!..
А как дело сделать, так мы лучше всегда сделаем.
Поверь, что я все расчел, -- сказал он, -- и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот не отказался даже.
Ведь это не обидной лес, -- сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина в несправедливости его сомнений, -- а дровяной больше.
И станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
Левин презрительно улыбнулся.
"Знаю, -- подумал он, -- эту манеру не одного его, но и всех городских жителей, которые, побывав раза два в десять лет в деревне и заметив два-три слова деревенские, употребляют их кстати и некстати, твердо уверенные, что они уже все знают. Обидной, станет тридцать сажен. Говорит слова, а сам ничего не понимает".
-- Я не стану тебя учить тому, что ты там пишешь в присутствии, -- сказал он, -- а если нужно, то спрошу у тебя.
А ты так уверен, что понимаешь всю эту грамоту о лесе.
Она трудна.
Счел ли ты деревья?
-- Как счесть деревья? -- смеясь, сказал Степан Аркадьич, все желая вывести приятеля из его дурного расположения духа. -- Сочесть пески, лучи планет хотя и мог бы ум высокий...
-- Ну да, а ум высокий Рябинина может.
И ни один купец не купит не считая, если ему не отдают даром, как ты.
Твой лес я знаю.
Я каждый год там бываю на охоте, и твой лес стоит пятьсот рублей чистыми деньгами, а он тебе дал двести в рассрочку.
Значит, ты ему подарил тысяч тридцать.
-- Ну, полно увлекаться, -- жалостно сказал Степан Аркадьич, -- отчего же никто не давал?
-- Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного.
Я со всеми ими имел дела, я их знаю.
Ведь это не купцы, а барышники.
Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.
-- Ну, полно!
Ты не в духе.