-- Нисколько, -- мрачно сказал Левин, когда они подъезжали к дому.
У крыльца уже стояла туго обтянутая железом и кожей тележка с туго запряженною широкими гужами сытою лошадью.
В тележке сидел туго налитой кровью и туго подпоясанный приказчик, служивший кучером Рябинину.
Сам Рябинин был уже в доме и встретил приятелей в передней.
Рябинин был высокий, худощавый человек средних лет, с усами и бритым выдающимся подбородком и выпуклыми мутными глазами.
Он был одет в длиннополый синий сюртук с пуговицами ниже зада и в высоких, сморщенных на щиколках и прямых на икрах сапогах, сверх которых были надеты большие калоши.
Он округло вытер платком свое лицо и, запахнув сюртук, который и без того держался очень хорошо, с улыбкой приветствовал вошедших, протягивая Степану Аркадьичу руку, как бы желая поймать что-то.
-- А вот и вы приехали, -- сказал Степан Аркадьич, подавая ему руку. -- Прекрасно.
-- Не осмелился ослушаться приказаний вашего сиятельства, хоть слишком дурна дорога.
Положительно всю дорогу пешком шел, но явился в срок.
Константин Дмитрич, мое почтение, -- обратился он к Левину, стараясь поймать и его руку.
Но Левин, нахмурившись, делал вид, что не замечает его руки, и вынимал вальдшнепов. -- Изволили потешаться охотой?
Это какие, значит, птицы будут? -- прибавил Рябинин, презрительно глядя на вальдшнепов, -- вкус, значит, имеют. -- И он неодобрительно покачал головой, как бы сильно сомневаясь в том, чтоб эта овчинка стоила выделки.
-- Хочешь в кабинет? -- мрачно хмурясь, сказал Левин по-французски Степану Аркадьичу. -- Пройдите в кабинет, вы там переговорите.
-- Очень можно, куда угодно-с, -- с презрительным достоинством сказал Рябинин, как бы желая дать почувствовать, что для других могут быть затруднения, как и с кем обойтись, но для него никогда и ни в чем не может быть затруднений.
Войдя в кабинет, Рябинин осмотрелся по привычке, как бы отыскивая образ, но, найдя его, не перекрестился.
Он оглядел шкафы и полки с книгами и с тем же сомнением, как и насчет вальдшнепов, презрительно улыбнулся и неодобрительно покачал головой, никак уже не допуская, чтоб эта овчинка могла стоить выделки.
-- Что ж, привезли деньги? -- спросил Облонский. -- Садитесь.
-- Мы за деньгами не постоим.
Повидаться, переговорить приехал.
-- О чем же переговорить?
Да вы садитесь.
-- Это можно, -- сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. -- Уступить надо, князь.
Грех будет.
А деньги готовы окончательно, до одной копейки.
За деньгами остановки не бывает.
Левин, ставивший между тем ружье в шкаф, уже выходил из двери, но, услыхав слова купца, остановился.
-- Задаром лес взяли, -- сказал он. -- Поздно он ко мне приехал, а то я бы цену назначил.
Рябинин встал и молча с улыбкой поглядел снизу вверх на Левина.
-- Оченно скупы, Константин Дмитрич, -- сказал он с улыбкой, обращаясь к Степану Аркадьичу, -- окончательно ничего не укупишь.
Торговал пшеницу, хорошие деньги давал.
-- Зачем мне вам свое даром давать?
Я ведь не на земле нашел и не украл.
-- Помилуйте, по нынешнему времю воровать положительно невозможно.
Все окончательно по нынешнему времю гласное судопроизводство, все нынче благородно; а не то что воровать.
Мы говорили по чести.
Дорого кладут за лес, расчетов не сведешь.
Прошу уступить хоть малость.
-- Да кончено у вас дело или нет?
Если кончено, нечего торговаться, а если не кончено, -- сказал Левин, -- я покупаю лес.
Улыбка вдруг исчезла с лица Рябинина.
Ястребиное, хищное и жесткое выражение установилось на нем.
Он быстрыми костлявыми пальцами расстегнул сюртук, открыв рубаху навыпуск, медные пуговицы жилета и цепочку часов, и быстро достал толстый старый бумажник.
-- Пожалуйте, лес мой, -- проговорил он, быстро перекрестившись и протягивая руку. -- Возьми деньги, мой лес.
Вот как Рябинин торгует, а не гроши считать, -- заговорил он, хмурясь и размахивая бумажником.
-- Я бы на твоем месте не торопился, -- сказал Левин.
-- Помилуй, -- с удивлением сказал Облонский, -- ведь я слово дал.
Левин вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Рябинин, глядя на дверь, с улыбкой покачал головой.
-- Все молодость, окончательно ребячество одно.