Ведь покупаю, верьте чести, так, значит, для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у Облонского рощу купил.
А еще как бог даст расчеты найти.
Верьте богу.
Пожалуйте-с. Условьице написать...
Через час купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув крючки сюртука, с условием в кармане сел в свою туго окованную тележку и поехал домой.
-- Ох, эти господа! -- сказал он приказчику, -- один предмет.
-- Это как есть, -- отвечал приказчик, передавая ему вожжи и застегивая кожаный фартук. -- А с покупочкой, Михаил Игнатьич?
-- Ну, ну...
XVII.
Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца вперед отдал ему купец, вошел наверх.
Дело с лесом было кончено, деньги в кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом веселом расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное настроение, нашедшее на Левина.
Ему хотелось окончить день за ужином так же приятно, как он был начат.
Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя.
Хмель известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.
Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренебрег ею.
Это оскорбление как будто падало на него.
Вронский пренебрег ею, а она пренебрегла им, Левиным.
Следовательно, Вронский имел право презирать Левина и потому был его враг.
Но этого всего не думал Левин.
Он смутно чувствовал, что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то, что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему.
Глупая продажа леса, обман, на который попался Облонский и который совершился у него в доме, раздражал его.
-- Ну, кончил? -- сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича. -- Хочешь ужинать?
-- Да, не откажусь.
Какой аппетит у меня в деревне, чудо!
Что ж ты Рябинину не предложил поесть?
-- А, черт с ним!
-- Однако как ты обходишься с ним! -- сказал Облонский. -- Ты и руки ему не подал.
Отчего же не подать ему руки?
-- Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.
-- Какой ты, однако, ретроград!
А слияние сословий? -- сказал Облонский.
-- Кому приятно сливаться -- на здоровье, а мне противно.
-- Ты, я вижу, решительно ретроград.
-- Право, я никогда не думал, кто я.
Я -- Константин Левин, больше ничего.
-- И Константин Левин, который очень не в духе, -- улыбаясь, сказал Степан Аркадьич.
-- Да, я не в духе, и знаешь отчего?
От, извини меня, твоей глупой продажи...
Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно обижают и расстраивают.
-- Ну, полно! -- сказал он. -- Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи:
"Это гораздо дороже стоит"?
А покуда продают, никто не дает...
Нет, я вижу, у тебя есть зубпротив этого несчастного Рябинина.
-- Может быть, и есть.
А ты знаешь, за что?
Ты скажешь опять, что я ретроград, или еще какое страшное слово, но все-таки мне досадно и обидно видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я принадлежу, и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что принадлежу.
И обеднение не вследствие роскоши -- это бы ничего; прожить по-барски -- это дворянское дело, это только дворяне умеют.
Теперь мужики около нас скупают земли, -- мне не обидно.
Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет праздного человека.
Так должно быть.