И я очень рад мужику.
Но мне обидно смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности.
Тут арендатор-поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное имение.
Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит десять рублей.
Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать тысяч.
-- Так что же? считать каждое дерево?
-- Непременно считать.
А вот ты не считал, а Рябинин считал.
У детей Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!
-- Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считанье.
У нас свои занятия, у них свои, и им надо барыши.
Ну, впрочем, дело сделано, и конец.
А вот и глазунья, самая моя любимая яичница.
И Агафья Михайловна даст нам этого травничку чудесного...
Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной, уверяя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.
-- Вот вы хоть похвалите, -- сказала Агафья Михайловна, -- а Константин Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, -- поел и пошел.
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив.
Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать.
Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.
-- Как это удивительно делают мыло, -- сказал он, оглядывая и развертывая душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но который Облонский не употреблял. -- Ты посмотри, ведь это произведение искусства.
-- Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, -- сказал Степан Аркадьич, влажно и блаженно зевая. -- Театры, например, и эти увеселительные... а-а-а!-- зевал он. -- Электрический свет везде... а-а!
-- Да, электрический свет, -- сказал Левин. -- Да.
Ну, а где Вронский теперь? -- спросил он, вдруг положив мыло.
-- Вронский? -- сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, -- он в Петербурге.
Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве.
И знаешь, Костя, я тебе правду скажу, -- продолжал он, облокотившись на стол и положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как звезды, масленые, добрые и сонные глаза. -- Ты сам был виноват.
Ты испугался соперника.
А я, как и тогда тебе говорил, -- я не знаю, на чьей стороне было более шансов.
Отчего ты не шел напролом?
Я тебе говорил тогда, что... -- Он зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.
"Знает он или не знает, что я делал предложение? -- подумал Левин, глядя на него. -- Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в нем", -- и, чувствуя, что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.
-- Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье внешностью, -- продолжал Облонский. -- Этот, знаешь, совершенный аристократизм и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.
Левин нахмурился.
Оскорбление отказа, через которое он прошел, как будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце.
Он был дома, а дома стены помогают.
-- Постой, постой, -- заговорил он, перебивая Облонского, -- ты говоришь: аристократизм.
А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм Вронского или кого бы то ни было, -- такой аристократизм, чтобы можно было пренебречь мною?
Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет.
Человек, отец которого вылез из ничего пронырством, мать которого бог знает с кем не была в связи...
Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей, подобных мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум -- это другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком не нуждались, как жили мой отец, мой дед.
И я знаю много таких.
Тебе низко кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину; но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу родовым и трудовым...
Мы аристократы, а не те, которые могут существовать только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.
-- Да на кого ты?
Я с тобой согласен, -- говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить за двугривенный, разумел и его.
Оживление Левина ему искренно нравилось. -- На кого ты?
Хотя многое и неправда, что ты говоришь про Вронского, но я не про то говорю.
Я говорю тебе прямо, я на твоем месте поехал бы со мной в Москву и...
-- Нет, я не знаю, знаешь ли ты, или нет, но мне все равно.
И я скажу тебе, -- я сделал предложение и получил отказ, и Катерина Александровна для меня теперь тяжелое и постыдное воспоминание.