Облонский тотчас заметил это и улыбнулся.
-- Ах да, позвольте вас познакомить, -- сказал он. -- Мои товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, -- и обратившись к Левину: -- земский деятель, новый земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.
-- Очень приятно, -- сказал старичок.
-- Имею честь знать вашего брата, Сергея Иваныча, -- сказал Гриневич, подавая свою тонкую руку с длинными ногтями.
Левин нахмурился, холодно пожал руку и тотчас же обратился к Облонскому.
Хотя он имел большое уважение к своему, известному всей России, одноутробному брату писателю, однако он терпеть не мог, когда к нему обращались не как к Константину Левину, а как к брату знаменитого Кознышева.
-- Нет, я уже не земский деятель.
Я со всеми разбранился и не езжу больше на собрания, -- сказал он, обращаясь к Облонскому.
-- Скоро же! -- с улыбкой сказал Облонский. -- Но как? отчего?
-- Длинная история.
Я расскажу когда-нибудь, -- сказал Левин, но сейчас же стал рассказывать. -- Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской деятельности нет и быть не может, -- заговорил он, как будто кто-то сейчас обидел его, -- с одной стороны, игрушка, играют в парламент, а я ни достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с другой (он заикнулся) стороны, это -- средство для уездной coterie наживать деньжонки...
Прежде были опеки, суды, а теперь земство, не в виде взяток, а в виде незаслуженного жалованья, -- говорил он так горячо, как будто кто-нибудь из присутствовавших оспаривал его мнение.
-- Эге!
Да ты, я вижу, опять в новой фазе, в консервативной, -- сказал Степан Аркадьич. -- Но, впрочем, после об этом.
-- Да, после.
Но мне нужно было тебя видеть, -- сказал Левин, с ненавистью вглядываясь в руку Гриневича.
Степан Аркадьич чуть заметно улыбнулся.
-- Как же ты говорил, что никогда больше не наденешь европейского платья? -- сказал он, оглядывая его новое, очевидно от французского портного, платье. -- Так! я вижу: новая фаза.
Левин вдруг покраснел, но не так, как краснеют взрослые люди, -- слегка, сами того не замечая, но так, как краснеют мальчики, -- чувствуя, что они смешны своей застенчивостью, и вследствие того стыдясь и краснея еще больше, почти до слез.
И так странно было видеть это умное, мужественное лицо в таком детском состоянии, что Облонский перестал смотреть на него.
-- Да, где ж увидимся?
Ведь мне очень, очень нужно поговорить с тобою, -- сказал Левин.
Облонский как будто задумался:
-- Вот что: поедем к Гурину завтракать и там поговорим.
До трех я свободен.
-- Нет, -- подумав, отвечал Левин, -- мне еще надо съездить.
-- Ну, хорошо, так обедать вместе,
-- Обедать?
Да мне ведь ничего особенного, только два слова сказать, спросить, а после потолкуем.
-- Так сейчас и скажи два слова, а беседовать за обедом.
-- Два слова вот какие, -- сказал Левин, -- впрочем, ничего особенного.
Лицо его вдруг приняло злое выражение, происходившее от усилия преодолеть свою застенчивость.
-- Что Щербацкие делают?
Все по-старому? -- сказал он.
Степан Аркадьич, знавший уже давно, что Левин был влюблен в его свояченицу Кити, чуть заметно улыбнулся, и глаза его весело заблестели.
-- Ты сказал, два слова, а я в двух словах ответить не могу, потому что...
Извини на минутку...
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником в знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение.
Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
-- Нет, вы уж так сделайте, как я говорил, -- сказал он, улыбкой смягчая замечание, и, кратко объяснив, как он понимает дело, отодвинул бумаги и сказал: -- Так и сделайте.
Пожалуйста, так, Захар Никитич.
Сконфуженный секретарь удалился.
Левин, во время совещания с секретарем совершенно оправившись от своего смущения, стоял, облокотившись обеими руками на стул, и на лице его было насмешливое внимание.
-- Не понимаю, не понимаю, -- сказал он.
-- Чего ты не понимаешь? -- так же весело улыбаясь и доставая папироску, сказал Облонский.
Он ждал от Левина какой-нибудь странной выходки.
-- Не понимаю, что вы делаете, -- сказал Левин, пожимая плечами. -- Как ты можешь это серьезно делать?
-- Отчего?
-- Да оттого, что нечего делать.
-- Ты так думаешь, но мы завалены делом.