-- Видишь, -- отвечал Вронский, хмурясь, отирая рот и не глядя на него.
-- А не боишься потолстеть? -- сказал тот, поворачивая стул для молоденького офицера.
-- Что? -- сердито сказал Вронский, делая гримасу отвращения и показывая свои сплошные зубы.
-- Не боишься потолстеть?
-- Человек, хересу! -- сказал Вронский, не отвечая, и, переложив книгу на другую сторону, продолжал читать.
Пухлый офицер взял карту вин и обратился к молоденькому офицеру.
-- Ты сам выбери, что будем пить, -- сказал он, подавая ему карту и глядя на него.
-- Пожалуй, рейнвейну, -- сказал молодой офицер, робко косясь на Вронского и стараясь поймать пальцами чуть отросшие усики.
Видя, что Вронский не оборачивается, молодой офицер встал.
-- Пойдем в бильярдную, -- сказал он.
Пухлый офицер покорно встал, и они направились к двери.
В это время в комнату вошел высокий и статный ротмистр Яшвин и, кверху, презрительно кивнув головой двум офицерам, подошел ко Вронскому.
-- А! вот он! -- крикнул он, крепко ударив его своею большою рукой по погону.
Вронский оглянулся сердито, но тотчас же лицо его просияло свойственною ему спокойною и твердою лаской.
-- Умно, Алеша, -- сказал ротмистр громким баритоном. -- Теперь поешь и выпей одну рюмочку.
-- Да не хочется есть.
-- Вот неразлучные, -- прибавил Яшвин, насмешливо глядя на двух офицеров, которые выходили в это время из комнаты.
И он сел подле Вронского, согнув острыми углами свои слишком длинные по высоте стульев стегна и голени в узких рейтузах. -- Что ж ты вчера не заехал в красненский театр?
Нумерова совсем недурна была.
Где ты был?
-- Я у Тверских засиделся, -- отвечал Вронский.
-- А! -- отозвался Яшвин.
Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, -- Яшвин был в полку лучший приятель Вронского.
Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть все таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском клубе.
Вронский уважал и любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не за его имя и богатство, а за него самого...
И из всех людей с ним одним Вронский хотел бы говорить про свою любовь.
Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, -- один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь.
Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия в сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и верит, что любовь эта -- не шутка, не забава, а что-то серьезнее и важнее.
Вронский не говорил с ним о своей любви, но знал, что он все знает, все понимает как должно, и ему приятно было видеть это по его глазам.
-- А, да! -- сказал он на то, что Вронский был у Тверских, и, блеснув своими черными глазами, взялся за левый ус и стал заправлять его в рот, по своей дурной привычке.
-- Ну, а ты вчера что сделал?
Выиграл? -- спросил Вронский.
-- Восемь тысяч.
Да три не хороши, едва ли отдаст.
-- Ну, так можешь за меня и проиграть, -- сказал Вронский смеясь. (Яшвин держал большое пари за Вронского.)
-- Ни за что не проиграю.
-- Один Махотин опасен.
И разговор перешел на ожидания нынешней скачки, о которой только и мог думать теперь Вронский.
-- Пойдем, я кончил, -- сказал Вронский и, встав, пошел к двери.
Яшвин встал тоже, растянув свои огромные ноги и длинную спину.
-- Мне обедать еще рано, а выпить надо.Я приду сейчас.
Ей, вина! -- крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать стекла голосом. -- Нет, не надо, -- тотчас же опять крикнул он. -- Ты домой, так я с тобой пойду.
И они пошли с Вронским.
XX.
Вронский стоял в просторной и чистой, разгороженно надвое чухонской избе.
Петрицкий жил с ним вместе в лагерях.
Петрицкий спал, когда Вронский с Яшвиным вошли в избу.
-- Вставай, будет спать, -- сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая за плечо уткнувшегося носом в подушку взлохмаченного Петрицкого.
Петрицкий вдруг вскочил на коленки и оглянулся.
-- Твой брат был здесь, -- сказал он Вронскому. -- Разбудил меня, черт его возьми, сказал, что придет опять. -- И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. -- Да оставь же, Яшвин, -- говорил он, сердясь на Яшвина, тащившего с него одеяло. -- Оставь! -- Он повернулся и открыл глаза. -- Ты лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что...