-- Нет, каково мы окончили! -- рассказывал Петрицкий, -- Волков залез на крышу и говорит, что ему грустно.
Я говорю: давай музыку, погребальный марш!
Он так и заснул на крыше под погребальный марш.
-- Выпей, выпей водки непременно, а потом сельтерской воды и много лимона, -- говорил Яшвин, стоя над Петрицким, как мать, заставляющая ребенка принимать лекарство, -- а потом уж шампанского немножечко, -- так, бутылочку.
-- Вот это умно.
Постой, Вронский, выпьем.
-- Нет, прощайте, господа, нынче я не пью.
-- Что ж, потяжелеешь?
Ну, так мы одни.
Давай сельтерской воды и лимона.
-- Вронский! -- закричал кто-то, когда он уж выходил в сени.
-- Что?
-- Ты бы волоса обстриг, а то они у тебя тяжелы, особенно на лысине.
Вронский действительно преждевременно начинал плешиветь.
Он весело засмеялся, показывая свои сплошные зубы, и, надвинув фуражку на лысину, вышел и сел в коляску.
-- В конюшню! -- сказал он и достал было письма, чтобы прочесть их, но потом раздумал, чтобы не развлекаться до осмотра лошади. --
"Потом!.."
XXI.
Временная конюшня, балаган из досок, была построена подле самого гипподрома, и туда вчера должна была быть приведена его лошадь.
Он еще не видал ее.
В эти последние дни он сам не ездил на проездку, а поручил тренеру и теперь решительно не знал, в каком состоянии пришла и была его лошадь.
Едва он вышел из коляски, как конюх его (грум), так называемый мальчик, узнав еще издалека его коляску, вызвал тренера.
Сухой англичанин в высоких сапогах и в короткой жакетке, с клочком волос, оставленным только под подбородком, неумелою походкой жокеев, растопыривая локти и раскачиваясь, вышел навстречу.
-- Ну что Фру-Фру? -- спросил Вронский по-английски.
-- Аll right, sir -- все исправно, сударь, -- где-то внутри горла проговорил голос англичанина. -- Лучше не ходите, -- прибавил он, поднимая шляпу. -- Я надел намордник, и лошадь возбуждена.
Лучше не ходить, это тревожит лошадь.
-- Нет, уж я войду.
Мне хочется взглянуть.
-- Пойдем, -- все так же не открывая рта, нахмурившись, сказал англичанин и, размахивая локтями, пошел вперед своею развинченною походкой.
Они вошли в дворик пред бараком.
Дежурный, в чистой куртке, нарядный, молодцеватый мальчик, с метлой в руке, встретил входивших и пошел за ними.
В бараке стояло пять лошадей по денникам, и Вронский знал, что тут же нынче должен быть приведен и стоит его главный соперник, рыжий пятивершковый Гладиатор Махотина.
Еще более, чем свою лошадь, Вронскому хотелось видеть Гладиатора, которого он не видал; но Вронский знал, что, по законам приличия конской охоты, не только нельзя видеть его, но неприлично и расспрашивать про него.
В то время когда он шел по коридору, мальчик отворил дверь во второй денник налево, и Вронский увидел рыжую крупную лошадь и белые ноги.
Он знал, что это был Гладиатор, но с чувством человека, отворачивающегося от чужого раскрытого письма, он отвернулся и подошел к деннику Фру-Фру.
-- Здесь лошадь Ма-к... Мак... никогда не могу выговорить это имя, -- сказал англичанин через плечо, указывая большим, с грязным ногтем пальцем на денник Гладиатора.
-- Махотина?
Да, это мой один серьезный соперник, -- сказал Вронский.
-- Если бы вы ехали на нем, -- сказал англичанин, -- я бы за вас держал.
-- Фру-Фру нервнее, он сильнее, -- сказал Вронский, улыбаясь от похвалы своей езде.
-- С препятствиями все дело в езде и в pluck, -- сказал англичанин.
Рluck, то есть энергии и смелости, Вронский не только чувствовал в себе достаточно, но, что гораздо важнее, он был твердо убежден, что ни у кого в мире не могло быть этого рluck больше, чем у него.
-- А вы верно знаете, что не нужно было большего потнения?
-- Не нужно, -- отвечал англичанин. -- Пожалуйста, не говорите громко.
Лошадь волнуется, -- прибавил он, кивая головою на запертый денник, пред которым они стояли и где слышалась перестановка ног по соломе.
Он отворил дверь, и Вронский вошел в слабо освещенный из одного маленького окошечка денник.
В деннике, перебирая ногами по свежей соломе, стояла караковая лошадь с намордником.
Оглядевшись в полусвете денника, Вронский опять невольно обнял одним общим взглядом все стати своей любимой лошади.
Фру-Фру была среднего роста лошадь и по статям не безукоризненная.
Она была вся узка костью; хотя ее грудина и сильно выдавалась вперед, грудь была узка.