-- Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас, -- продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.
-- За что ж простить?
Я так рада!
-- Но вы нездоровы или огорчены, -- продолжал он, не выпуская ее руки и нагибаясь над нею. -- О чем вы думали?
-- Все об одном, -- сказала она с улыбкой.
Она говорила правду.
Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: об одном, о своем счастье и о своем несчастье.
Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: она думала, почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно?
Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее.
Она спросила его о скачках.
Он отвечал ей и, видя, что она взволнована, стараясь развлечь ее, стал рассказывать ей самым простым тоном подробности приготовления к скачкам.
"Сказать или не сказать? -- думала она, глядя в его спокойные ласковые глаза. -- Он так счастлив, так занят своими скачками; что не поймет этого как надо, не поймет всего значения для нас этого события".
-- Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, -- сказал он, перервав свой рассказ, -- пожалуйста, скажите!
Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него исподлобья вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами.
Рука ее, игравшая со рванным листом, дрожала.
Он видел это, и лицо его выразило ту покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.
-- Я вижу, что случилось что-то.
Разве я могу быть минуту спокоен, зная, что у вас есть горе, которого я не разделяю?
Скажите ради бога!умоляюще повторил он.
"Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого.
Лучше не говорить, зачем испытывать?" -- думала она, все так же глядя на него и чувствуя, что рука ее с листком все больше и больше трясется.
-- Ради бога!-- повторил он, взяв ее руку.
-- Сказать?
-- Да, да, да...
-- Я беременна, -- сказала она тихо и медленно.
Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз, чтобы видеть, как он примет это.
Он побледнел, хотел что-то сказать, но остановился, выпустил ее руку и опустил голову.
"Да, он понял все значение этого события", -- подумала она и благодарно пожала ему руку.
Но она ошиблась в том, что он понял значение известия так, как она, женщина, его понимала.
При этом известии он с удесятеренною силой почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он желал, наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или иначе разорвать скорее это неестественное положение.
Но, кроме того, ее волнение физически сообщалось ему.
Он взглянул на нее умиленным, покорным взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.
-- Да, -- сказал он, решительно подходя к ней. -- Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена.
Необходимо кончить, -- сказал он, оглядываясь, -- ту ложь, в которой мы живем.
-- Кончить?
Как же кончить, Алексей? -- сказала она тихо.
Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.
-- Оставить мужа и соединить нашу жизнь.
-- Она соединена и так, -- чуть слышно отвечала она.
-- Да, но совсем, совсем.
-- Но как, Алексей, научи меня, как? -- сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения. -- Разве есть выход из такого положения?
Разве я не жена своего мужа?
-- Из всякого положения есть выход.
Нужно решиться, -- сказал он. -- Все лучше, чем то положение, в котором ты живешь.
Я ведь вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и сыном, и мужем.
-- Ах, только не мужем, -- с простою усмешкой сказала она. -- Я не знаю, я не думаю о нем.
Его нет.
-- Ты говоришь неискренно.
Я знаю тебя.
Ты мучаешься и о нем.