-- Да он и не знает, -- сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на глаза. -- Да и не будем говорить об нем.
XXIII.
Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так решительно, как теперь, наводить ее на обсуждение своего положения и каждый раз сталкивался с тою поверхностностию и легкостью суждений, с которою она теперь отвечала на его вызов.
Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это, она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная, чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор.
Но нынче он решился высказать все.
-- Знает ли он, или нет, -- сказал Вронский своим обычным твердым и спокойным тоном, -- знает ли он, или нет, нам до этого дела нет.
Мы не можем... вы не можете так оставаться, особенно теперь.
-- Что ж делать, по-вашему? -- спросила она с тою же легкою насмешливостью.
Ей, которая так боялась, чтоб он не принял легко ее беременность, теперь было досадно за то, что он из этого выводил необходимость предпринять что-то.
-- Объявить ему все и оставить его.
-- Очень хорошо; положим, что я сделаю это, -- сказала она. -- Вы знаете, что из этого будет?
Я вперед все расскажу, -- и злой свет зажегся в ее за минуту пред этим нежных глазах. -- "А, вы любите другого и вступили с ним в преступную связь? (Она, представляя мужа, сделала, точно так, как это делал Алексей Александрович, ударение на слове преступную.) Я предупреждал вас о последствиях в религиозном, гражданском и семейном отношениях.
Вы не послушали меня.
Теперь я не могу отдать позору свое имя... -- и своего сына, -- хотела она сказать, но сыном она не могла шутить... -- позору свое имя", и еще что-нибудь в таком роде, -- добавила она. -- Вообще он скажет со своею государственною манерой и с ясностью и точностью, что он не может отпустить меня, но примет зависящие от него меры остановить скандал.
И сделает спокойно, аккуратно то, что скажет.
Вот что будет.
Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, -- прибавила она, вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему все, что только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего за ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.
-- Но, Анна, -- сказал Вронский убедительным, мягким голосом, стараясь успокоить ее, -- все-таки необходимо сказать ему, а потом уж руководиться тем, что он предпримет.
-- Что ж, бежать?
-- Отчего ж и не бежать?
Я не вижу возможности продолжать это.
И не для себя, -- я вижу, что вы страдаете.
-- Да, бежать, и мне сделаться вашею любовницей? -- злобно сказала она.
-- Анна! -- укоризненно-нежно проговорил он.
-- Да, -- продолжала она, -- сделаться вашею любовницей и погубить все...
Она опять хотела сказать: сына, но не могла выговорить этого слова.
Вронский не мог понять, как она, со своею сильною, честною натурой, могла переносить это положение обмана и не желать выйти из него; но он не догадывался, что главная причина этого было то слово сын, которого она не могла выговорить.
Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно за то, что она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы все оставалось по-старому и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с сыном.
-- Я прошу тебя, я умоляю тебя, -- вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она, взяв его за руку, -- никогда не говори со мной об этом!
-- Но, Анна...
-- Никогда.
Предоставь мне.
Всю низость, весь ужас своего положения я знаю; но это не так легко решить, как ты думаешь.
И предоставь мне, и слушайся меня.
Никогда со мной не говори об этом.
Обещаешь ты мне?.. Нет, нет, обещай!..
-- Я все обещаю, но я не могу быть спокоен, особенно после того, что ты сказала.
Я не могу быть спокоен, когда ты не можешь быть спокойна...
-- Я!-- повторила она. -- Да, я мучаюсь иногда; но это пройдет, если ты никогда не будешь говорить со мной об этом.
Когда ты говоришь со мной об этом, тогда только это меня мучает.
-- Я не понимаю, -- сказал он.
-- Я знаю, -- перебила она его, -- как тяжело твоей честной натуре лгать, и жалею тебя.
Я часто думаю, как для меня ты погубил свою жизнь.
-- Я то же самое сейчас думал, -- сказал он, -- как из-за меня ты могла пожертвовать всем?
Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
-- Я несчастлива? -- сказала она,приближаясь к нему и с восторженною улыбкой любви глядя на него, -- я -- как голодный человек, которому дали есть.
Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему, но он не несчастлив.
Я несчастлива?
Нет, вот мое счастье...
Она услыхала голос возвращавшегося сына и, окинув быстрым взглядом террасу, порывисто встала.