-- Я получил и, право, не понимаю, о чем ты заботишься, -- сказал Алексей.
-- Я о том забочусь, что сейчас мне было замечено, что тебя нет и что в понедельник тебя встретили в Петергофе.
-- Есть дела, которые подлежат обсуждению только тех, кто прямо в них заинтересован, и то дело, о котором ты так заботишься, такое...
-- Да, но тогда не служат, не...
-- Я тебя прошу не вмешиваться, и только.
Нахмуренное лицо Алексея Вронского побледнело, и выдающаяся нижняя челюсть его дрогнула, что с ним бывало редко.
Он, как человек с очень добрым сердцем, сердился редко, но когда сердился и когда у него дрожал подбородок, то, как это и знал Александр Вронский, он был опасен.
Александр Вронский весело улыбнулся.
-- Я только хотел передать письмо матушки.
Отвечай ей и не расстраивайся пред ездой.
Bonne chance, -- прибавил он, улыбаясь, и отошел от него.
Но вслед за ним опять дружеское приветствие остановило Вронского.
-- Не хочешь знать приятелей!
Здравствуй, mon cher! -- заговорил Степан Аркадьич, и здесь, среди этого петербургского блеска, не менее, чем в Москве, блистая своим румяным лицом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. -- Вчера приехал и очень рад, что увижу твое торжество.
Когда увидимся?
-- Заходи завтра в артель, -- сказал Вронский -- и, пожав его, извиняясь, за рукав пальто, отошел на середину гипподрома, куда уже вводили лошадей для большой скачки с препятствиями.
Потные, измученные скакавшие лошади, проваживаемые конюхами, уводились домой, и одна за другой появлялись новые к предстоящей скачке, свежие, большею частию английские лошади, в капорах, со своими поддернутыми животами, похожие на странных огромных птиц.
Направо водили поджарую красавицу Фру-Фру, которая, как на пружинах, переступала на своих эластичных и довольно длинных бабках.
Недалеко от нее снимали попону с лопоухого Гладиатора.
Крупные, прелестные, совершенно правильные формы жеребца с чудесным задом и необычайно короткими, над самыми копытами сидевшими бабками невольно останавливали на себе внимание Вронского.
Он хотел подойти к своей лошади, но его опять задержал знакомый.
-- А, вот Каренин!-- сказал ему знакомый, с которым он разговаривал. -- Ищет жену, а она в середине беседки.
Вы не видали ее?
-- Нет, не видал, -- отвечал Вронский и, не оглянувшись даже на беседку, в которой ему указывали на Каренину, подошел к своей лошади.
Не успел Вронский посмотреть седло, о котором надо было сделать распоряжение, как скачущих позвали к беседке для вынимания нумеров и отправ-- ления.
С серьезными, строгими, многие с бледными лицами, семнадцать человек офицеров сошлись к беседке и разобрали нумера.
Вронскому достался седьмой нумер.
Послышалось:
"Садиться!"
Чувствуя, что он вместе с другими скачущими составляет центр, на который устремлены все глаза, Вронский в напряженном состоянии, в котором он обыкновенно делался медлителен и спокоен в движениях, подошел к своей лошади.
Корд для торжества скачек оделся в свой парадный костюм: черный застегнутый сюртук, туго накрахмаленные воротнички, подпиравшие ему щеки, и в круглую черную шляпу и ботфорты.
Он был, как и всегда, спокоен и важен и сам держал за оба повода лошадь, стоя пред нею.
Фру-Фру продолжала дрожать, как в лихорадке.
Полный огня глаз ее косился на подходившего Вронского.
Вронский подсунул палец под подпругу.
Лошадь покосилась сильнее, оскалилась и прижала ухо.
Англичанин поморщился губами, желая выразить улыбку над тем, что поверяли его седланье.
-- Садитесь, меньше будете волноваться...
Вронский оглянулся в последний раз на своих соперников.
Он знал, что на езде он уже не увидит их.
Двое уже ехали вперед к месту, откуда должны были пускать.
Гальцин, один из опасных соперников и приятель Вронского, вертелся вокруг гнедого жеребца, не дававшего садиться.
Маленький лейб-гусар в узких рейтузах ехал галопом, согнувшись, как кот, на крупу, из желания подражать англичанам.
Князь Кузовлев сидел бледный на своей кровной, Грабовского завода, кобыле, и англичанин вел ее под уздцы.
Вронский и все его товарищи знали Кузовлева и его особенность "слабых" нервов и страшного самолюбия.
Они знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь, именно потому, что это было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура с нашитым крестом и сестрою милосердия, он решился скакать.
Они встретились глазами, и Вронский ласково и одобрительно подмигнул ему.
Одного только он не видал, главного соперника, Махотина на Гладиаторе.
-- Не торопитесь, -- сказал Корд Вронскому, -- и помните одно: не задерживайте у препятствий и не посылайте, давайте ей выбирать, как она хочет.
-- Хорошо, хорошо, -- сказал Вронский, взявшись за поводья.