-- О да! -- отвечал Алексей Александрович. -- Вот и краса Петергофа, княгиня Тверская, -- прибавил он, взглянув в окно на подъезжавший английский, в шорах, экипаж с чрезвычайно высоко поставленным крошечным кузовом коляски. -- Какое щегольство!
Прелесть!
Ну, так поедемте и мы.
Княгиня Тверская не выходила из экипажа, а только ее в штиблетах, пелеринке и черной шляпке лакей соскочил у подъезда.
-- Я иду, прощайте! -- сказала Анна и, поцеловав сына, подошла к Алексею Александровичу и протянула ему руку. -- Ты очень мил, что приехал.
Алексей Александрович поцеловал ее руку.
-- Ну, так до свиданья.
Ты заедешь чай пить, и прекрасно! -- сказала она и вышла, сияющая и веселая.
Но, как только она перестала видеть его, она почувствовала то место на руке, к которому прикоснулись его губы, и с отвращением вздрогнула.
XXVIII.
Когда Алексей Александрович появился на скачках, Анна уже сидела в беседке рядом с Бетси, в той беседке, где собиралось все высшее общество.
Она увидала мужа еще издалека.
Два человека, муж и любовник, были для нее двумя центрами жизни, и без помощи внешних чувств она чувствовала их близость.
Она еще издалека почувствовала приближение мужа и невольно следила за ним в тех волнах толпы, между которыми он двигался.
Она видела, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую большую шляпу, нажимавшую кончики его ушей.
Она знала все эти приемы, и все они ей были отвратительны.
"Одно честолюбие, одно желание успеть -- вот все, что есть в его душе, -- думала она, -- а высокие соображения, любовь к просвещению, религия, все это -- только орудия для того, чтобы успеть".
По его взглядам на дамскую беседку (он смотрел прямо на нее, но не узнавал жены в море кисеи, лент, перьев, зонтиков и цветов) она поняла, что он искал ее; но она нарочно не замечала его.
-- Алексей Александрович! -- закричала ему княгиня Бетси, -- вы, верно, не видите жену; вот она!
Он улыбнулся своею холодною улыбкой.
-- Здесь столько блеска, что глаза разбежались, -- сказал он и пошел в беседку.
Он улыбнулся жене, как должен улыбнуться муж, встречая жену, с которою он только что виделся, и поздоровался с княгиней и другими знакомыми, воздав каждому должное, то есть пошутив с дамами и перекинувшись приветствиями с мужчинами.
Внизу подле беседки стоял уважаемый Алексей Александровичем, известный своим умом и образованием генерал-адъютант.
Алексей Александрович заговорил с ним.
Был промежуток между скачками, и потому ничто не мешало разговору.
Генерал-адъютант осуждал скачки.
Алексей Александрович возражал, защищая их.
Анна слушала его тонкий, ровный голос, не пропуская ни одного слова, и каждое слово его казалось ей фальшиво и болью резало ее ухо.
Когда началась четырехверстная скачка с препятствиями, она нагнулась вперед и, не спуская глаз, смотрела на подходившего к лошади и садившегося Вронского и в то же время слышала этот отвратительный, неумолкающий голос мужа.
Она мучалась страхом за Вронского, но еще более мучалась неумолкавшим, ей казалось, звуком тонкого голоса мужа с знакомыми интонациями.
"Я дурная женщина, я погибшая женщина, -- думала она, -- но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища -- это ложь.
Он все знает, все видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить?
Убей он меня, убей он Вронского, я бы уважала его.
Но нет, ему нужны только ложь и приличие", -- говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть.
Она не понимала и того, что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспокойства.
Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои мускулы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо умственное движение чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания.
А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить.
Он говорил:
-- Опасность в скачках военных, кавалерийских, есть необходимое условие скачек.
Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически развивала в себе эту силу животных и людей.
Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда мы видим только самое поверхностное.
-- Не поверхностное, -- сказала княгиня Тверская.
Один офицер, говорят, сломал два ребра.
Алексей Александрович улыбнулся своею улыбкой, только открывавшею зубы, но ничего более не говорившею.
-- Положим, княгиня, что это не поверхностное, сказал он, -- но внутреннее.
Но не в том дело, -- и он опять обратился к генералу, с которым говорил серьезно, -- не забудьте, что скачут военные, которые избрали эту деятельность, и согласитесь, что всякое призвание имеет свою оборотную сторону медали.
Это прямо входит в обязанности военного.
Безобразный спорт кулачного боя или испанских тореадоров есть признак варварства.
Но специализированный спорт есть признак развития.
-- Нет, я не поеду в другой раз; это меня слишко волнует, -- сказала княгиня Бетси. -- Не правда ли, Анна?