Мистер Джиллис мерил меня, когда мы были на дне рождения у Руби.
Я так рада, что вы сделали мои новые платья подлиннее.
Это темно-зеленое такое красивое, и так было мило с вашей стороны сделать оборки.
Конечно, я понимаю, что в этом не было особой необходимости, но оборки стали так модны этой осенью, и у Джози Пай все платья с оборками.
Я наверняка буду теперь учиться лучше с моими оборками.
У меня такое приятное чувство где-то в глубине души из-за этих оборок.
— Ну, ради этого стоило их пришить, — признала Марилла.
Мисс Стейси вернулась осенью в авонлейскую школу и застала своих учеников, как и прежде, готовыми с энтузиазмом приняться за работу.
Подготовительный класс перепоясал чресла, дабы вступить в решительную схватку, потому что вдали, в конце учебного года, бросая неясную тень на весь предстоявший путь, маячило нечто роковое, известное под названием "вступительные экзамены;", и при мысли об этом у всех учеников, без исключения, душа уходила в пятки.
А что, если не сдадут!
Этой мысли было суждено преследовать Аню в ту зиму целыми днями, включая и послеобеденные воскресные часы, почти полностью вытеснив моральные и теологические проблемы.
Когда ее навещали плохие сны, она видела себя в них печально всматривающейся в список выдержавших вступительные экзамены, где имя Гилберта Блайта было крупно выписано наверху, а ее собственное даже не появлялось.
Но все же это была веселая, полная трудов, счастливо и быстро пролетавшая зима.
Занятия в школе были такими же интересными, а соперничество в классе таким же захватывающим, как и прежде.
Новые миры мыслей, чувств и желаний, свежие, чарующие горизонты неисследованных знаний открывались перед любопытными Аниными глазами.
Во многом это было результатом тактичного, внимательного и разумного руководства со стороны мисс Стейси.
Она учила свой класс самостоятельно думать, исследовать и находить решения и поощряла своих учеников сворачивать со старых проторенных путей, что беспокоило миссис Линд и школьных попечителей, которые относились ко всем нововведениям и отклонениям от принятых методов большей частью с сомнением.
Помимо занятий Аня чаще, чем прежде, предавалась развлечениям — как только представлялся удобный случай, потому что Марилла, памятуя о рекомендации доктора из Спенсерваля, больше не налагала на них запрета.
Дискуссионный клуб процветал и провел несколько концертов; состоялись одна или две вечеринки, уже почти как у взрослых; были и прогулки на санях, и веселые часы на катке.
А одновременно Аня росла, вытягиваясь так быстро, что однажды Марилла, встав случайно рядом с ней, даже вскрикнула от удивления, обнаружив, что девочка выше нее самой.
— Ой, Аня, как ты выросла! — сказала она, почти не веря глазам.
За словами последовал вздох.
Эти новые дюймы Аниного роста вызвали у Мариллы странную печаль.
Тот ребенок, которого она научилась любить, как-то незаметно исчез, а на его месте стояла эта высокая пятнадцатилетняя девушка с серьезными глазами, задумчивым лицом и гордо посаженной головкой.
Марилла любила эту девушку так же горячо, как и того ребенка, но вместе с тем у нее было странное и печальное ощущение утраты.
И когда в тот вечер Аня вместе с Дианой отправилась на молитвенное собрание, Марилла, сидя в одиночестве в зимних сумерках, поддалась минутной слабости и заплакала.
За этим и застал ее Мэтью, вошедший в кухню с фонарем в руках. Он уставился на нее с таким испугом, что Марилла рассмеялась сквозь слезы.
— Я думала об Ане, — объяснила она.
— Она стала такой взрослой… и, наверное, в следующую зиму ее не будет с нами.
Я буду по ней ужасно скучать.
— Она сможет часто приезжать домой, — утешил Мэтью, для которого Аня всегда оставалась маленькой бойкой девочкой, привезенной им из Брайт Ривер теплым июньским вечером четыре года назад.
— К тому времени построят железнодорожную ветку до Кармоди.
— Это будет совсем не то, что иметь ее все время здесь, — вздохнула Марилла мрачно, решительно настроенная насладиться своим неутешным горем.
— Но… мужчинам этого не понять!
Были и другие перемены в Ане, не менее значительные, чем физические.
Так, она стала гораздо сдержаннее.
Быть может, думала она еще больше, а мечтала столько же, сколько и прежде, но говорила явно меньше.
Марилла отметила и это.
— Ты уже не щебечешь, как раньше, Аня, и не употребляешь и половины своих прежних высокопарных слов.
Что это с тобой?
Аня покраснела и легко рассмеялась, опустив на колени книжку, которую читала, и мечтательно взглянула в окно, где набухшие красные почки плюща медленно раскрывались, соблазненные теплым весенним солнцем
— Не знаю… мне не хочется много говорить, — сказала она, в задумчивости подпирая подбородок указательным пальцем.
— Приятней думать о своем милом и дорогом и таить мысли в душе, как сокровища.
Мне не хочется, чтобы над ними смеялись или им удивлялись.
И почему-то мне больше не хочется употреблять возвышенных оборотов.
Даже грустно, что теперь, когда я выросла и могла бы ими пользоваться, у меня совсем нет желания это делать.
В некоторых отношениях приятно быть почти взрослой, но… это не того рода удовольствие, какого я ожидала.
Так многому нужно научиться, так много сделать и обдумать, что нет времени для пышных слов.
Кроме того, мисс Стейси говорит, что короткие слова гораздо сильнее и выразительнее.
Она требует, чтобы мы писали сочинения как можно более простым языком.